Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 1 (СИ) (страница 22)

Опомнившись, писарь схватился за карандаш. Маленький человечек прекрасно чувствовал, когда заканчивается предварительная беседа и наступает время вопросов и ответов. Последние нужно было успеть записать точь в точь, без искажений, а то не ровён час… не отмоешься потом на суде-то.

— Да, — выдохнула женщина.

— Тебе заказали украсть именно этот план? Кто?

— Гордон…

— Что ещё из моих бумаг было ему нужно?

— Только это.

— Лжешь.

Менталист-дознаватель подошёл ближе к допрашиваемой. При виде лёгкой невесомой фигурки, вроде бы такой безобидной, глаза бывшей герцогини налились ужасом.

— Он… Ему нужно было всё, связанное с приграничьем и ближайшими переговорами. Я торопилась… брала всё, где встречались названия городов на границах.

— Сколько он дал тебе за схему?

— Тридцать тысяч… камнем…

Его светлость скосил глаза на коменданта. Тот издали показал ему кольцо с сапфиритом — из числа драгоценностей, снятых с арестованной при подготовке к допросу. Все предметы, как и полагается, были описаны и лежали тут же, в специальном ящичке.

— Зачем тебе сапфирит? Зачем? Тебе был нужен именно он?

— Для моего ребёнка… — только и ответила Анна.

Её ребёнок был магом, внезапно понял комендант. Возможно, будущим менталистом. А может ещё кем-то, сильнее и страшнее… Во всяком случае, чрезвычайно редкий и дорогой камень, пополняющий магическую энергетику, мог пригодиться обычной женщине только в одном случае: если она забеременела от менталиста или, упаси боже, от некроманта… или… Мэтр Карр почувствовал лёгкую дурноту. Его светлость, по-видимому, тоже. Во всяком случае, он побледнел.

— Записали? — поинтересовался по-прежнему сухим будничным тоном. — Признание налицо: намеренная кража документа с планом защиты населённого пункта; последующая продажа с целью наживы. Анна, ты не задумывалась хотя бы на минуту, для чего бритту этот план?

— Какая мне разница? — наконец-то ощерилась она. — Да по мне, хоть что он с ним сделай — лишь бы тебе нагадить! Ты так носился с этим Анжи, так гордился собой и этим чёртовым защитным барьером, что я была бы не я, если бы не подложила тебе свинью! Понял, скотина?

Его светлость отмахнулся от парнишки, что уже подскочил с кляпом в руках.

— Не надо. Пусть говорит. Осталось немного, каждое слово на вес золота…

Он помолчал.

— Милосердия, говоришь? Хорошо, Анна, будет тебе милосердие.

Комендант похолодел. Неужели… отпустит его светлость, смягчится? Или что-то надумал?

На лице у женщины промелькнула тень надежды.

— Я дам тебе шанс, Анна. Ты своим скудным умишком даже не осознавала, на что обрекаешь мирных людей, виноватых лишь в том, что тебе загорелось напакостить напоследок. Ты знаешь, что менталисты могут не только носить в себе воспоминания, но и передавать их? Со всеми эмоциями, болью, ощущениями — всем, что чувствует тот, с кого их считали. Приблизьтесь, мэтр Роше.

Он поманил к себе второго менталиста.

— Вот, Анна, видишь этого человека? Он носит в себе последние минуты жизни пятнадцати человек. Больше его разум просто не выдержал бы, но для обвинения и приговора тебе и всей вашей шайке вполне хватит. Со сволочью Гордоном я ещё разберусь, для него пощады не будет; но я — судия для всех своих подданных, Анна, а суд должен быть справедливым. Я приговариваю тебя к трём смертям. Сейчас ты сама переживёшь то, на что обрекла женщину, мужчину и ребёнка, которых и в глаза не видела. И это будет справедливо. Выживешь — я отпущу тебя на все четыре стороны, ибо, если искупление, через которое ты пройдёшь, тебя не убьёт — ты станешь другим человеком. Отпущу, даю слово. Это и будет милосердие. Но оставить преступницу без наказания я не могу, так выбирай: виселица — или чужие смерти.

… И вот тогда коменданту, человеку с рыбьей кровью, как про него говорили, сухарю, служаке, повидавшему на своём веку немало — впервые в жизни стало страшно.

***

Насилие над женщиной — зрелище отвратительное. И уж совсем дико, если насильник невидим. Пусть даже нагое тело прикрыто тряпкой: о том, что творили с жертвой орки, догадаться нетрудно: по бесстыдно раздвинутым ногам, ритмичным, в такт движениям самца, вздрагиваниям тела, мычащему рту, словно зажатому невидимой лапой, голове, бьющейся о доски топчана… Но вот, вроде бы, страшный процесс завершён, несчастная со стоном хочет сомкнуть ноги… и хватается за живот. Лицо искажено болью. Руки пытаются удержать вываливающиеся внутренности… Потом странно дёргается и заваливается голова, как будто перерезали и горло. Глаза стекленеют. Конец.

Не выдержав, герцог сорвал кусок холстины с тела преступной жены. Поперёк живота вспухал багровый рубец, медленно наливающийся кровью. Такой же, что и на шее.

— Стигматы, ваша светлость, — подал голос менталист, потирая собственное горло. — Я предупреждал.

— Да, я помню, — прошептал герцог. — Помню.

А ведь и я предупреждал, Анна, хотелось ему сказать. Ты думала — я для красного словца говорил о боли и мучениях погибших? Если менталист хороший — он произведёт полную пересадку сознания, и тому, на кого выпадет сей жребий, придётся испить всю горькую чашу страданий смертника.

Не только душевных, но и телесных. Покраснеет и лопнет кожа от сплошных ожогов — если человек пережил последние минуты сожжённого; закровоточат раны от ножа или меча; либо шею прочертит багровая борозда на шее и вывалится посиневший язык…

Не у всех физическое тело перенимало чужие страдания полностью. Были особи, устойчивые к ментальному воздействию, те отделывались ранней сединой и после испытания начинали чрезвычайно ценить жизнь, и не только свою. Но куда чаще смерть чужого человека для подопытного становилась личной.

Мэтр Роше был очень хороший менталист. Анна д'Эстре — всего лишь недалёкая взбалмошная женщина, как оказалось — без зачатков силы воли, необходимых для сопротивления ментальному воздействию. Ей предстояло испить ещё две чужих чаши страданий до того, как приступить к последней. Собственной.

Женщина. Мужчина. Ребёнок. Три жертвы нападения орков на мирный городок. Выдержишь, Анна?

— Как вы, мэтр? — отвлёкся герцог. — В порядке? Что у вас с голосом?

— Не беспокойтесь, ваша светлость. Мне легче. Продолжать?

— Продолжайте. Кем она себя чувствовала?

— Белошвейкой Мари. Побежала из мастерской домой, хотела спрятать ребёнка. Поймали и разложили прямо на пороге дома. О муже и сыне она так и не успела узнать.

— А… с ними что?

Менталист сдержал вздох.

— Вот сейчас и узнает. Все они там были… рядом, так их и нашли. Дальше, ваша светлость?

Анна открыла мутные глаза. Неверящим взглядом уставилась в потолок. Затем на герцога. И затрясла головой:

— Не… не надо! Нет!

Его светлость откинулся на спинку стула.

— Смотри, Анна, смотри. Им тоже было больно и страшно… Продолжайте, мэтр Роше.

…На этот раз Анна застонала не сразу: сперва охнула, в кровь прикусила губы, странно дёрнулась, сжимая ягодицы… и задышала часто, прерывисто. В открытых глазах нарастали боль и обречённость. «Нет. Нет… Не дождётесь…» — шептала низким, почти мужским голосом. Тело её стало как-то неестественно выпрямляться, ноги напряглись, вытянулись в струнку, она словно нашаривала ими опору, пыталась удержаться — если не на ступнях, так на кончиках пальцев… Это продолжалось недолго. Икры свело судорогой. Колени подогнулись. Несчастная захрипела, и вдруг изо рта у неё хлынула кровь. Голова с широко раскрытым ртом откинулась назад под странным углом.

— Кол вышел, — угрюмо пояснил менталист очевидное. — Этот хоть недолго терпел: сердце прошило, умер быстро. Не всем так повезло. Нескольких, кто покрепче, наши ещё живыми застали. Сняли, напоили маковым отваром, чтобы не мучились, собрали всё, что есть, чтобы уже не проснулись. Продолжать, ваша светлость?

Герцог, не сводя глаз с бездыханного тела, покачал головой.

— Ждите. Может, и не понадобится.

В пыточной стояла тишина. Его светлость угрюмо вглядывался в искажённое предсмертным оскалом лицо, потерявшее даже следы былой миловидности. Да и мудрено было сохранить хоть что-то, Смерть редко кого красит, разве что святых, для которых кончина светла и благостна… Нынешняя, что пришла за этой женщиной, была отвратительна и не внушала ни скорби, ни благоговения

— Похоже, всё, ваша светлость, — тихо сказал менталист. — Или почти всё. У неё повышенная чувствительность к воздействию, двоих хватило с избытком. Будьте осторожны, как бы не сказала что, такое редко, но бывает.

— Ах, Анна, — тихо, но отчётливо, произнёс герцог, — какая же ты всё-таки… дура. Ты так ничего и не поняла. Тебя использовали как пешку, как самую мелкую фигуру… и выкинули, когда не стала нужна. Гордон, сволочь, подставил тебя, предал, отказался…

По застывшему лицу казалось бы умершей пробежала судорога. Клацнули зубы. Глаза открылись. Менталисты, не сговариваясь, шагнули вперёд, прикрывая герцога от возможного предсмертного проклятья.

— Чтоб ты… — прохрипела Анна. Над магами и человеком вспыхнула сфера защиты. — Гордон, скотина, бриттское отребье, чтоб ты сдох, змеёныш… Я тебя доста…

И умерла. На этот раз — навсегда.

Менталист из Анжи грузно осел на пол. Коллега еле успел его поддержать, не позволив распластаться на каменных плитах.

— Сапфирит ему, — гаркнул его светлость, — быстро, быстро, чего вы ждёте? Вот же он, у вас на столе!