Вероника Горбачева – Иная судьба. Книга 1 (СИ) (страница 1)

Иная судьба. Книга 1

Пролог. Глава 1

Вместо пролога

У герцога Жильберта Анри Рене де Бриссака де Фуа дЭстре пропала супруга. Это бы ещё полбеды, поскольку его светлость отнюдь не пылал нежными чувствами к златокудрой Анне де Бирс де Фуа дЭстре, красотой затмевавшей многих прелестниц провинции, и нашёл бы в себе силы отнестись к данной потере если не стоически, то философски. Почий его половина в бозе или попади в грубые лапы разбойников — муж недолго бы оставался безутешен. Претерпи очаровательная жестокое насилие и потерю чести, сдохни от чумы или угоди в лапы инквизиции — его сиятельство и бровью не повёл бы. Господь соединил, Господь разъединил, на всё его воля. К супруге Жильберт Анри Рене был по определённым причинам, мягко говоря, холоден, а если откровенно — одно упоминание об очередных её шалостях заставляло светлейшего бледнеть от тихой ненависти. И тогда, пугая окружающих, наливался багрянцем безобразный шрам над верхней губой, темнели до черноты жгучие, слегка навыкате глаза цвета спелой вишни и дёргалась левая щека, хоть и парализованная давним магическим ударом, что когда-то оставил на челе светлейшего метку, из-за коей он и получил прозвище Троегубого…

Но не будем предаваться злословию, подобно бесцеремонной черни, что и святых не замедлит вынести на поругание. Сказано в Писании: не суди, да не судим будешь; и ещё — каким судом судите, таким и вы будете судимы, какой мерою мерите — такой и вам отмерят. А прежде, чем высматривать сучки в глазу светлейшего, вспомни: их ведь может оказаться достаточно для небольшого костерка под специальным железным креслицем для особо болтливых…

Итак, ежели бы коварная половина соизволила всего лишь бежать с очередным любовником — его светлость с чувством перекрестился бы, возблагодарив Всеблагого, и отправил бы понтифику, недавно воссевшему на престол после распутной папессы Иоанны, прошение о разводе, подкреплённое фактами прелюбодеяний супруги. И уж будьте уверены, фактов, как и свидетелей, оказалось бы немало. Иное дело, что герцог болезненно воспринимал малейшее пятнышко, грозящее осесть на белоснежные крылья его репутации. Он и без того вынужден был выделять значительную долю ежегодного дохода на сокрытие похождений любвеобильной половины. Ах, если бы она нашлась, к примеру, с перерезанным горлом в собственной… демоны с ней, пусть даже в чужой постели, и можно было бы всё замять и сымпровизировать вполне благопристойную кончину! Так ведь нет: скверно блудница жила — скверно пропала.

Очень скверно. Ибо вскоре после её исчезновения секретарь герцога мэтр Фуке обнаружил, что тайник в кабинете его светлости вскрыт, несмотря на хитромудрые замки и охранные заклинания. А главное — похищены документы Особой Государственной Важности. Попадание хотя бы одного из них — а таковых набиралось тринадцать, скверное число, очень скверное — в руки недругов герцога, а так же представителей некоторых соседних государств, находящихся по отношению к прекрасной Галлии в состоянии хрупкого эфемерного перемирия, означало немедленное развязывание очередной войны, на которую у государства не было ни денег, ни ресурсов. За блестящими позолоченными фасадами парадных резиденций сиятельных вельмож, чьи кошельки Жильберт дЭстре беззастенчиво опустошил, дабы не одной казне нести расходы по обороне, скрывалось порой такое, что поневоле стороннему наблюдателю могла придти на ум старинная поговорка: «На брюхе-то шёлк, а в брюхе-то — щёлк»! О, нет, опять-таки не будем бездумно повторять за злыми языками. Блажен муж, не идущий на совет нечестивых, и да вверит он бестрепетно судьбу свою в руце мудрых и безгрешных правителей, заботящихся о нашем же благе!

…Выражаясь сухим канцелярским слогом, дело, поначалу определяемое как банальная супружеская измена, запахло изменой государственной. И то, что одновременно с Особо Важными Документами пропали фамильные драгоценности покойной матушки светлейшего, в протокол тайного следствия даже не заносилось. Ибо то — деяние низменное, воровское, недостойное огласки. Найдите мне документы, жёстко сказал герцог, а уж со всем остальным я как-нибудь разберусь. И добавил в адрес соглядатаев, прозорливо приставленных ранее к неверной супруге, пару-тройку слов, также не вошедших в протокол. Шпионов же приказал повесить. Впрочем, сменив гнев на милость, распорядился лишь выдрать хорошенько; и те низко кланялись и благодарили, ибо поротые задницы заживут, а ума прибавят, да и сами, дураки, живы останутся, и семьи опять-таки при кормильцах… Суров, но справедлив Жильберт Анри Рене де Бриссак де Фуа дЭстре, да славится имя его после имени нашего Государя во веки. Аминь.

Глава 1

Ещё не открывая глаз, Марта поняла: вокруг что-то не так. Вместо продавленного тюфяка, чьи бугры и впадины были давно пересчитаны её телом, она лежала на чём-то холодном и жёстком, а главное — со всех сторон тянуло сыростью, как в погребе. Не звякала во дворе собачья цепь, не орал петух, не было слышно фырканья Гнедка на конюшне, и поросячьего хрюка, и гусиного гогота. Обычно во дворе первой подавала голос оголодавшая за ночь скотина. Едва прочухавшись, Марта спешила к колодцу, умыться и попить, натаскать воду для всего дома, и стоило ей взяться за ворот — на пронзительный скрип колодезного ворота выскакивала тётка — доить Зорьку, но допрежь ублажить болтушкой, с вечера запаренной, потому как молоко у коровы на языке. Марта же кормила остальную живность. Утро не представлялось без этих привычных звуков и действий, однако сей час странная тишина царила вокруг, даже комары не зудели.

Где-то неподалёку узнаваемо застрекотала сорока, которой вроде бы неоткуда было взяться. Ещё одна странность, ибо птицы не очень-то любили дядюшкину кузню и облетали её стороной. С предчувствием чего-то нехорошего Марта чуть размежила веки — и снова прижмурилась. Почему так светло? С какого перепугу ей приспичило заснуть средь бела дня, когда все добрые люди работают? Да свет-то какой яркий, бьёт прямо в глаза… Она невольно заслонилась ладонью. И вдруг её осенило: утро-то давно миновало! Ну, конечно, она уже отработала домашнее послушание, и только ополоснула руки, собираясь подсесть со всеми к столу, как ей сунули кусок краюхи — пожевать дорогой — и наказали быстренько куда-то сбегать… вот только куда? Марта хорошо помнила, что заторопилась: ведь тётка грозила, ежели замешкается, оставить без завтрака и без обеда. А очень хотелось получить хоть несколько ложек горячей пшённой каши, что уже допревала в печи, наполняя избу и сенцы сытным духом, ведь днём и ночью разбирал голод… Вот она и поспешила. Куда?

Марта, наконец, догадалась сместиться в сторону и сразу же почти ослепла, оказавшись в полумраке. Повернулась к источнику света — должно быть, слишком резко, потому что затылок ожгло болью. Охнув, девушка потянулась к голове. Боязливо прощупала. Под пальцами наливалась здоровущая шишка. Господи боже, кто это её так? Или сама приложилась в беспамятстве?

Стоило чуть сдвинуться — и снова она угодила в темноту, но не вся, только бок и голова, а оставшееся на свету плечо светилось неестественно белым. До Марты, наконец, дошло: сидит она прямо в снопе света, льющего из окошка где-то под потолком… впрочем, не таким уж и высоким. Сидит на самой границе солнечного пятна, оттого-то один бок припекает, другой — холодит. И находится она в незнакомой какой-то избе, в развалюшке, прямо сказать, пустой, заброшенной, потому что жилым духом и не пахнет, даже мыши не скребутся в подполе, и не пойми где тут дверь… Впрочем, когда глаза привыкли, Марта её углядела — низенькую, скособоченную — рванулась было встать, но зашипела от боли. Опять голова…

Сейчас-сейчас, она уже поняла, что надо сперва немного посидеть, выждать, когда боль пройдёт, а потом уже тихонько подниматься. Сейчас… А окошко-то махонькое, пустое, даже пузырём не затянуто, просто прорублена дыра почти под скатом крыши, с пола из него ничего не разглядишь. Видно, что день на дворе, щебет доносится, слышно, что деревья скрипят и шуршат… Много деревьев, вот, похоже, ветер пронёсся — и зашумело, словно кипучая волна… Это её, Марту, в лес, что ли, занесло?

Как, как она сюда попала? И почему спала, да так крепко, что не почувствовала, как башку чуть не проломила? Это же невозможно — так стукнуться и даже не проснуться! И вдруг, похолодев от догадки, Марта едва не завыла в голос. Не сама же она себя так, по затылку-то, уделала, это только сзади кто-то подкрался да огрел. Подкараулил, когда она краем леса бежала, огрел палкой или дубиной, много ли ей надо? Ведь поговаривали, что неподалёку новая шайка собралась, промышляет по ночам. А её, Марту, белым днём отловили, дуру беспечную, зацапали без чувств, притащили сюда и снасильничали — что ещё от плохих людей ждать, ладно ещё, что не убили…

Она всхлипнула и тотчас в страхе зажала рот ладонью. Не реветь! Только не реветь, вдруг ОНИ ещё близко и вернутся — позабавиться или добить, чего доброго… Но всё было тихо, не считая голоса одинокой кукушки да частых дробей дятла снаружи. Никто не торопился завершать чёрное дело.

Марта перевела дух. Ей даже глянуть на себя было страшно, не то, что прощупать и убедиться — всё ли цело. Уже понятно, что самое дорогое, что есть у девушки, она потеряла, и тут уж ничего не поделать. Не поделать… Значит, хватит размазывать сопли. Ей, бесправной сироте, рано или поздно не миновать было такого позора. И без того удивительно, сколь долго она себя сохраняла, обидно только — для кого? Охохонюшки… Однако нечего теперь рассиживать, пора как-то возвращаться домой, и хорошо бы — с виду хотя бы нетронутой, тогда, глядишь, никто ни о чём не догадается. Ну, опоздает она, попадёт под тёткину ругань, останется без обеда… потерпит, ничего страшного. Придумает по дороге, что наплести.