Вероника Фокс – Сводные. Нарушая границы (страница 2)

– Ганс, – тихо промямлила она сквозь слезы. – Приезжай домой.

– Что случилось? – сердце замерло в груди, пропустив удар.

– Твой отец скончался.

Я резко затормозил, вжав педаль в пол. Вокруг всё ощущалось так, будто бы мой мир рухнул. Земля ушла из-под ног, не оставив мне никакого выбора.

Левая рука сильно сжала руль от накатывающей боли, которая ядовитой лавой расходилась по венам.

– Ганс… – выла в трубку Мария-Луиза, – приезжай быстрее… Приезжай, пожалуйста…

Ее голос был переполнен грустью и печалью. Это не было похоже на шутку. Она на такое не способна. Даже её эгоизм и самовлюбленность не могли бы стать причиной подобной идеи для розыгрыша

Скорее, такие шутки были бы уместны в моём исполнении, но не в исполнении Марии-Луизы.

Я слишком хорошо знаю Лу…

Кто-то сзади настойчиво сигналил, но все остальные звуки казались мне приглушёнными. Сделал глубокий вдох и ещё раз прокрутил в голове слова Лу, которые никак не хотел принимать. Я смотрел в одну точку, пытаясь собраться с мыслями, но не мог сосредоточиться ни на чём, кроме голоса Марии-Лу, которая всё ещё плакала в трубку.

– Эй, ты чего здесь встал? – Мужчина с явным раздражением стучал мне в стекло. – Ты мешаешь движению, эй!

– Я… – Слова застряли в горле. – Я скоро буду…

– Приезжай быстрее, Ганс… – всплакнула Мария-Лу, и мы разъединили звонок.

– Ты че, глухой что ли? – продолжал яростно стучать в окно мужик.

В ушах возник белый шум, который постепенно заглушал все звуки напрочь. В теле, словно пробуждающийся вулкан, нарастала и вибрировала тёмная пустота.

Дыхание сбилось из-за учащённого пульса, и, кажется, сердце вновь пропустило один удар.

Я почувствовал, как к глазам подступают слёзы, а в душе поднимается что-то забытое и далёкое, чего я не испытывал уже давно.

– Я не буду плакать, – сказал я себе, мотнув головой и облизнув пересохшие губы. – Не буду.

Шумно вобрав воздух носом, посмотрел на мужика, который, как обезьяна, прыгал около моего коня и грозился, что обязательно пожалуется на меня куда-то там.

Но мне было по барабану.

Показав ему средний палец со злостью на лице, я переключил передачу и стартанул с места до ближайшего разворота, где резко, нарушая все дозволенные правила и собирая все штрафы по камерам, развернулся, не пропуская других машин, и погнал дальше.

К Марии-Луизе.

В свой дом, из которого меня когда-то выгнали.

Находясь в оглушительной абстракции, я даже не заметил, как быстро доехал до дома, резко затормозив на парковке. Хотя из Мюнхена в Штарнберг дорога занимала минут сорок, но кажется, я долетел за все двадцать минут.

Отстегнув ремень безопасности и практически пулей вылетев из машины, я со злостью хлопнул дверью. Около дома стояло несколько машин, мигая разноцветными огнями. Перед глазами всё расплывалось, но я старался сохранять спокойствие, не позволяя панике и нарастающему горю овладеть мной.

Полицейская машина, машина скорой помощи и… машина для труповозки.

Сердце вновь пропустило один удар, и ноги сами меня несли ко входу, где дверь была открыта настежь.

Даже не вспомню, когда в последний раз переступал порог этого дома. Всё пытался избежать своего присутствия там, где меня невзлюбили. Но не успел я дойти до порога, как из двери появились люди в белых халатах. Двое крупных мужчин, которые везли на транспортировочной тележке черный пакет, застегнутый до самого верха.

– Отойдите, пожалуйста, – воскликнул один из мужчин, и я машинально сделал шаг назад.

Как в замедленной съёмке, я наблюдал за тем, как безжизненное тело грузят в машину и с треском закрывают дверь. Всё происходящее казалось мне нереальным, словно это была чья-то злая шутка, слишком жестокий розыгрыш.

Я не верил. Не хотел поверить в это, пока знакомый голос не окликнул меня.

– Ганс?

Мария-Луиза стояла передо мной, обхватив себя руками. Ее тушь растеклась, образовывая черные дорожки на щеках. Сводная судорожно хватала ртом воздух, будто ей не хватало кислорода.

Голоса стали доноситься откуда-то из-под земли. Отдалялись и гудели так отдаленно, что улавливал я лишь бешеный стук своего сердца.

Мария-Луиза первой сделала шаг, оставив позади нашу ненависть. Просто кинулась ко мне, крепко обхватив меня за торс, что я машинально раскинул руки и с секунду не понимал, что делать дальше.

В любой другой ситуации мы бы обменялись любезностями с лёгким оттенком сарказма, но сейчас это было ни к чему. Горе, пришедшее в наш дом, было общим.

Я обняв сводную, прижав крепче к груди, а сорвавшийся робкий поцелуй в макушку, возможно, был лишним.

– Га-анс, – ревела Лу, произнося мое имя, хватая шумно воздух ртом. – Га-а-анс…

– Я рядом.

Слова застревали в горле, и с этим ничего нельзя было сделать.

Убаюкивая Лу, я старался абстрагироваться от разговоров, которые исходили от врачей и полиции. Я не хотел слышать то, что они обсуждали, даже краем уха. Сейчас было важно совсем другое…

– Его больше нет, – сквозь слезы бубнила сводная, а я просто слегка раскачивал её из стороны в сторону.

Держался из последних сил, чтобы не пустить слезу.

Старался до последнего скрывать в сердце боль, которая вот-вот проломит рёбра.

Когда я увидел Софию, что была моей мачехой, а для Лу – родной матерью, то сжал крепко губы в ниточку. София плакала. Её глаза стали красными, а в руках она держала платок. Мы встретились с ней взглядами, и я увидел, как она шёпотом произносит моё имя, шевеля губами.

– Пойдём в дом, – предложил сводной, и та согласилась.

Переступить порог дома было сложно. Я всем нутром не хотел этого делать, но мне пришлось.

Ради Лу. Ради Софии. Ради моего покойного отца.

Усадив Лу на диван, я дал ей бумажные платки, которые были на журнальном столике.

Когда полицейские закончили опрос Софии, она безмолвно позвала меня рукой к себе.

У меня и так были проблемы с полицией, я вечно влипал в какую-то дрянь с тех пор, как стал жить отдельно. И вроде бы должен был уже привыкнуть, но никак не получалось.

– Это Ганс Шульц. Родной сын Максимилиана Шульца… – со слезами представила меня София.

– Примите мои соболезнования, – произнёс мужчина в форме, на что я кротко кивнул головой.

– Какова причина смерти? – спросил я.

– Точно мы не знаем, – пожал плечами полицейский. – Медики заключили, что у вашего отца оторвался тромб. Смерть была быстрой, если вы хотите это знать.

Значит, не мучился. Но всё равно горькая новость била палкой по оголенным нервам.

– Спасибо, офицер.

– У меня есть парочка вопросов к вам, не против, если я их задам?

Ненавижу, когда полицейские задают такие вопросы.

– Конечно.

Стараюсь расслабиться, чтобы не показаться подозрительным. Черт знает, о чем он хочет меня спросить. А у меня дофигища того, что не стоило бы знать…

– Мне чисто для протокола, – достает планшет он и переворачивает листок, щелкая автоматической ручкой. – Ну знаете… Эти правила, – улыбнулся он мне, поправив фуражку.

– Конечно, – пробубнил я.

– Так-с… Начнем. Вы приходитесь покойному биологическим сыном?

– Да, конечно. Максимилиан Шульц – мой родной отец.