Вероника Добровольская – Семейные тайны. Книга 16. Так хочется жить..1 часть. Весенний ветер (страница 3)

Народ шумом собирался на площади. Толпа, словно бурлящий котел, кипела негодованием и жаждой возмездия. Лица людей были искажены злобой и страхом, глаза горели нездоровым блеском. В центре площади, привязанные к столбам, стояли две женщины – знахарки Грезе и Неолине, чьи морщинистые руки когда-то лечили многих из тех, кто теперь жаждал их смерти. Их лица были бледны, но в глазах читалась не покорность, а скорее отчаяние и непонимание.

Старик священник, отец Ян, с мольбой пробивался сквозь толпу. Его седые волосы разметались, а голос дрожал от волнения. -Остановитесь, дети мои! – кричал он, воздевая руки к небу. – Не поддавайтесь дьявольскому искушению! Не проливайте невинную кровь! Господь милостив, и он не оставит нас!

Но никто его не слушал. Слова священника тонули в нарастающем рокоте толпы. Страх и ненависть заглушили голос разума и веры. Люди, ослепленные собственными несчастьями, искали виноватых, и нашли их в тех, кто отличался от них, кто жил на отшибе, кто знал травы и шептал заговоры.

Рокот толпы набирал силу, превращаясь в единый, грозный гул. И вот, первый возглас, пронзивший воздух, словно острый нож: -Пусть горят ведьмы!

За ним последовал второй, третий, и вскоре площадь взорвалась хором голосов, повторяющих эту страшную фразу. -Пусть горят ведьмы! Пусть горят! – кричали мужчины и женщины, старики и даже дети, чьи невинные лица были искажены чужой злобой.

Отец Ян упал на колени, закрыв лицо руками. Его молитвы были бессильны перед этой волной безумия. Он знал, что никакие слова, никакие доводы не смогут остановить толпу, охваченную коллективной истерией.

Кто-то из толпы, подхватив факел, бросился к столбам. Сухие ветки, сложенные у ног осужденных, вспыхнули мгновенно, жадно пожирая пламя. Едкий дым потянулся к небу, смешиваясь с криками толпы и предсмертными стонами.

Лето 1420 года в Белзе запомнилось не только зноем, но и огнем, который поглотил не только две жизни, но и частичку человечности в сердцах тех, кто стоял на площади, наблюдая за этим ужасным зрелищем.

А ещё два человека не были в этой толпе, молодой парень и девушка Янек и Яна. Она прижималась к своему милому другу и улыбалась. Она свободна. Парень подлил масло так сказать в огонь когда подначивал народ . Он любил Яну, а её бабки и мать близко его не допускали. Яна подговорила милого сердцу друга, что сделать.

Но, женщины могли сбежать, но Грезе и Неолина остались ждать своей участи в доме, а остальные снялись места и ушли в глубину леса. Грезе и Неолину выволокли из дома, не обращая внимания на их мольбы и крики. Их связали и бросили на землю, а затем Янек, один из предводителей толпы, поджег дом. Пламя мгновенно охватило сухие бревна, и вскоре дом превратился в пылающий факел, освещая ночной лес зловещим красным светом.

Власа, одна из женщин, что ушла в лес, обернулась на зарево. Её лицо было искажено гримасой боли и злобы. -Надо твою сестру было, как завещала Снежана, в огне убить. – Прошипела она, обращаясь к Ярине.

Ярина, молодая девушка, вытерла слезы, закинула узел на плечо и, всхлипывая, пошла вслед за остальными женщинами. Ее сердце разрывалось от горя, но она знала, что должна идти дальше.

Вечерница, мать Ярины, погладила дочку по плечу. Она оглянулась на пылающий дом, и ее глаза наполнились слезами. -Прощай, мама! – Горестно прошептала она, и её голос растворился в ночной тишине, унося с собой боль и отчаяние.

Лес поглотил их, оставив позади лишь зарево пожара и эхо невысказанных слов. Ночь продолжалась, и вместе с ней продолжалась и их борьба за выживание.

*****

Город Жданов

Ураинская ССР 1989 год май

Квартира Репненых

Семён Артурович провёл рукой по седеющей бороде, пытаясь унять дрожь, которая, казалось, поселилась в нём навсегда. Облегчённо вздохнул. Сашка пришёл из Афганистана живой и здоровый. Это было главное. Но какой ценой? Сын теперь казался чужим. Молчит больше, чем говорит, а когда говорит, голос его тих и глубок, как будто из колодца. И взгляд… взгляд у Сашки был особенный. Он смотрел в одну точку, словно увидеть хочет что-то, что скрыто от глаз обычных людей. Может, то, что он там видел, навсегда отпечаталось в его душе.

Богдана, жена Семёна Артуровича, вообще боялась к сыну подходить. Она, всегда такая сильная и решительная, теперь ходила по дому на цыпочках, словно боясь спугнуть призрака. Сашка всегда был самостоятельным и независимым, себе на уме, даже когда младенцем был. Родился очень слабым, но, как тогда говорили, цеплялся за жизнь ногами и руками. И вот теперь, вернувшись, он снова цеплялся, но уже за что-то другое, неведомое.

«Вот Коленька, молодец», – думал Семён Артурович, глядя на фотографию сына на столе. Коленька нашёл хорошую должность в органах, всегда был опорой. Отец гордился им, но и тревожился. После той встречи, той самой, которая до сих пор его заставляла руки трястись, Коленька стал опорой. Он старался помочь отцу.

А вот Мишка… Мишка сбежал от них, как только вырос. Ноги в руки – и был таков. Сейчас в Москве, женат. И видеть отца не хочет. «Видеть тебя не хочу, тошнит меня от твоих денег», – так и сказал. Семён Артурович не мог понять. Неужели всё, что он делал, всё, что он имел, было настолько отвратительно для собственного сына?

Васька, средний, тоже не радовал. Напропалую пьёт. Семён Артурович видел его редко, но каждый раз сердце сжималось от боли. Пьяный Васька – это не его сын, это какой-то жалкий призрак, потерявший себя.

И пятый сын… Платон. Скользкий, как уж. Всегда был таким. И сейчас, когда Семён Артурович видел его, глаза блестели нехорошо. В них не было ни тепла, ни искренности, только какая-то хитрая, холодная расчётливость. Платон всегда умел выкрутиться, всегда находил свою выгоду. Но сейчас в его блестящих глазах Семён Артурович видел что-то ещё, что-то, что пугало его до глубины души.

Семён Артурович снова вздохнул, но на этот раз вздох был тяжёлым, наполненным горечью и тревогой. Он смотрел на фотографию Сашки, на его умиротворённое, но такое далёкое лицо. Он был жив. Это было главное. Но что теперь делать с этой тишиной, с этим взглядом, который видел невидимое? И как жить дальше, когда сыновья, которые должны были стать его опорой, стали источником такой глубокой печали? Семён Артурович подошёл к телефону – Коля, ты дома?.. а уже выезжаете. Слушай, возьми его с собой.. Коля я понимаю, но это уже не возможно… Психиатр .. где я его тебе возьму нормального психиатра…Коля ну попробуй, забери его … ну мы у же с матерью не можем на него смотреть .. мы ночами не спим… а вдруг он с собой что ни будь сделает.. Ох , спасибо сынок.

Николай, высокий худощавый парень, с весёлыми искорками в голубых глазах, стоял на пороге, словно только что выскочил из дома. На нём была джинсовая куртка, слегка потрёпанная, но от этого не менее стильная, и такие же джинсы, идеально сидящие на его стройной фигуре. Зелёная футболка, ярким пятном выделяющаяся на фоне синей джинсы, была небрежно заправлена в джинсы, словно он в спешке одевался, не тратя ни секунды на то, чтобы поправить её.

Вся его поза, лёгкая улыбка на губах и эти самые искорки в глазах говорили о том, что Николай – человек действия, не привыкший к долгим раздумьям. Он был похож на весенний ветер – такой же лёгкий, стремительный и полный энергии. Казалось, он готов в любой момент сорваться с места и отправиться навстречу приключениям, будь то спонтанная поездка за город, встреча с друзьями или просто прогулка по незнакомым улицам.

Его волосы, слегка растрёпанные, добавляли образу ещё больше непринуждённости. В них, как и во всём его облике, чувствовалась какая-то мальчишеская непосредственность, несмотря на то, что Николай уже давно перешагнул порог юности. Он был из тех людей, кто умеет радоваться мелочам, кто видит красоту в обыденном и кто всегда готов к новым открытиям.

Родители позвонили ему уже на пороге и он, чертыхаясь, добежал до родительской квартиры. Благо всё в одном дворе. Николай замер на пороге, словно боялся спугнуть хрупкое равновесие, которое царило в комнате. Александр, его брат, сидел на кровати, сгорбившись, как будто неся на плечах непосильную ношу. Невысокий, коренастый, с волосами, уже тронутыми серебром, он казался старше своих лет. Серые глаза, обычно полные искр жизни, сейчас были потухшими, как угли в остывшей печке. Белая футболка, выцветшая и истрепанная, словно пережившая не одно десятилетие, и такие же штаны – вот и вся его одежда. Босиком, он был похож на ребенка, потерявшегося в огромном мире.

Мрачная поза Александра, словно застывшая статуя, говорила о глубокой внутренней боли. Его взгляд был потерян в пустоте, устремленный куда-то за пределы этой комнаты, за пределы этой реальности. Николай не знал, как его вернуть. Слова казались бессильными, объятия – недостаточными. Он чувствовал себя беспомощным перед этой бездной отчаяния, которая поглотила его брата его двойняшку.

Тишина в комнате была густой, почти осязаемой. Она давила на Николая, заставляя сердце биться учащенно. Он сделал шаг вперед, и скрипнула половица. Александр не шелохнулся. Его тело было напряжено, но в то же время казалось безжизненным.

– Слышь, Сашок, – начал он, стараясь сделать голос более жизнерадостным, – пойдём со мной. Мы сейчас с ребятами поедем шашлыки жарить, с девчонками пообщаемся. Пойдёшь?