Вероника Добровольская – Семейные тайны. 16 книга. Так хочется жить. 3 часть. Чёрное и белое (страница 8)

Олеся, семнадцатилетняя девушка, была самой младшей из шести поколений женщин, что населяли этот дом. Она чувствовала, как усталость от долгой дороги отступает, сменяясь теплом и предвкушением домашнего уюта. Внутри избушки её ждали:

Старшая Искра, которой было сто шесть лет, сидела у окна, её морщинистые руки ловко перебирали травы, готовя очередное целебное снадобье. Её глаза, хоть и потускневшие от времени, всё ещё светились мудростью и добротой. Она была хранительницей древних знаний, помнила истории, которые передавались из уст в уста на протяжении веков. А ещё она видела будущее.

Восмидесятишестилетняя Светлана, дочь Искры, хлопотала у печи, откуда доносился аромат свежеиспеченного хлеба. Её движения, хоть и медленные, были уверенными, отточенными годами практики. Мастерица на все руки, она умела чинить, строить, ткать, и её руки никогда не знали покоя.

Семидесятиоднолетняя Ждана, дочь Светланы, сидела за столом, склонившись над старинной книгой. Целительница, она знала все травы и их свойства, умела читать по звёздам и, как бабушка, предсказывать будущее. Её тихий, но убедительный голос привлекал людей, ищущих совета и исцеления.

Пятидесятипятилетняя Отрада, дочь Жданы, распутывала клубок ниток, готовясь к вязанию. Она была душой дома, её смех часто разносился по комнатам, принося радость и легкость. Отрада умела слушать, утешать и находить слова поддержки для каждого, кто приходил к ним за помощью.

Тридцатишестилетняя Милана, дочь Отрады, сидела рядом с Олесей, обнимая её за плечи. Она была матерью Олеси, и её глаза светились любовью и гордостью. Милана была сильной и решительной, она умела защищать, бороться и никогда не сдавалась.

Олеся, семнадцатилетняя девушка, была самой младшей из них. Она чувствовала себя частью этой удивительной семьи, где каждая женщина была уникальной, но все они были связаны невидимыми нитями любви, мудрости и общей судьбы. Она знала, что ей предстоит многое узнать, многое перенять от своих предков, чтобы продолжить их дело, помогать людям и хранить тайны этого дома, стоящего в глухом уголке леса.А где мужчины? Их не было. Они появлялись и исчезали, как миражи в пустыне, как тени, скользящие по стенам на закате. Приходили, оставляли свой след, а затем уходили, не оставляя ничего, кроме воспоминаний и, иногда, боли. Их присутствие было мимолетным, их связь – хрупкой, как паутина на ветру.

Неужели у этих женщин не было больше детей, и не рождались мальчики? Рождались. Но им была уготована страшная судьба. Ещё не подававший голоса младенец, ещё не познавший мира, бросался в печь. Огонь, который должен был давать тепло и жизнь, становился могилой. Это был ритуал, жестокий и необъяснимый для постороннего взгляда, но для них – закон. Закон, высеченный в их сердцах, как клеймо.

Если рождались близнецы девочки, выбиралась самая сильная. Та, что могла выжить, та, что могла продолжить род, пусть и в этом урезанном, искалеченном виде. А слабая, та, что казалась менее жизнеспособной, отправлялась в огонь. Жертва, принесенная во имя выживания и .. мести.

Если же рождалась девочка и мальчик, понятно, что происходило. Мальчик, носитель продолжения рода, тот, кто должен был стать опорой, становился жертвой. Его жизнь обрывалась раньше, чем успевала начаться, в пламени, которое пожирало его, оставляя лишь пепел и тишину. Это был закон, как и страждущим которым, приходили избавиться от ребёнка. Происходило то же самое. Не закричавшее дитя в огонь. Вот так дело Веснянки продолжалось.

Олеся, с трудом вволакивая в дом бесчувственное тело парня, чувствовала, как каждая мышца кричит от боли и истощения. Лес, казавшийся таким родным и безопасным днем, ночью превратился в лабиринт страха и неизвестности. Она с трудом вытаскивала ноги из снега, ветки хлестали по лицу, но единственное, что гнало её вперед – это образ избушки, мерцающий огонек в окне, обещание спасения.

– Матушка! – Крикнула Олеся, её голос дрожал от усталости и напряжения, но в нем звучала надежда. Она знала, что здесь, в этом доме, они найдут спасение. Дверь распахнулась прежде, чем она успела постучать. На пороге стояла Милана, с тревогой в глазах. Увидев парня, она тут же бросилась к нему, помогая Олесе перенести его внутрь.

В доме царила атмосфера спокойствия и уюта, контрастирующая с бушующей снаружи стихией. В очаге потрескивал огонь, освещая лица женщин, собравшихся вокруг. Старшая, Искра, с морщинистым, но мудрым лицом, уже протягивала руки к парню, её пальцы, несмотря на возраст, были удивительно ловкими и сильными. Светлана, с добрыми глазами и уверенными движениями, уже готовила отвары и припарки. Ждана, с сосредоточенным выражением лица, осматривала раны, а Отрада, с мягкой улыбкой, успокаивала испуганную Олесю.

– Ты молодец, доченька, – прошептала Милана, обнимая Олесю. – Ты сделала всё, что могла. Теперь мы позаботимся о нём.

Олеся, обессиленная, но с облегчением, опустилась на лавку. Тяжесть прошедшего дня, наполненного тревогой и бессонной ночью, словно отступила, оставив после себя лишь приятную усталость. Она смотрела, как её мать и бабушки, прабабушки и прапрабабушки, работают слаженно, как единый организм. Их движения были отточены веками, каждое прикосновение несло в себе не только физическую помощь, но и незримую силу исцеления. Они хлопотали вокруг молодого человека, который лежал на печи, бледный и слабый.

– Знаю, знаю я его!– Прошмакала Искра.– Унёс его ветер, не послушала меня его мать. Ох, не послушала и крест не одела.

Ждана, внимательно посмотрела на парня. В её глазах, цвета осеннего неба, мелькнула какая-то особая, едва уловимая эмоция. – Вот и дождались! – Прошептала она, но её слова утонули в тихом шелесте тканей и приглушенных звуках заботы. Никто не услышал её, погруженные в свою работу.

Олеся наблюдала за ними, чувствуя, как её собственное сердце наполняется спокойствием. Она видела, как мать осторожно протирает лоб парня влажным полотенцем, как бабушка шепчет ему успокаивающие слова, как прабабушки готовят отвары из трав, источающие дивный аромат. В их совместных действиях была гармония, которую не могли нарушить никакие внешние обстоятельства.

Вдруг Ждана, отложив в сторону пучок трав, повернулась к Олесе. Её взгляд был прямым и требовательным, но в нем не было злости, лишь какая-то древняя, непоколебимая уверенность. -Ну, Олеся, раздевайся, да ложись с ним на печку, греть его будешь. – Скомандовала она.

Олеся вздрогнула, её усталость мгновенно испарилась, сменившись волной смущения и недоумения. Она посмотрела на парня, потом на свою мать и бабушек, которые, казалось, даже не заметили слов Жданы, продолжая свои дела.

–Я, почему я? – Пролепетала девушка, её голос дрожал от неверия и страха. Она смотрела на Жданну, чьи глаза видели больше, чем могли вместить годы.

–А что я? – Спросила Ждана, её голос был спокоен, но в нем звучала та же непоколебимая уверенность, что и в её взгляде. – Я стара и мой жар давно ушёл, а твой в самый раз. Молодое тело лучше всего передает тепло, а твое сердце полно жизни. Тепло молодости изгоняет хворь.

Мать Олеси, наконец, обернулась и мягко улыбнулась дочери. Её улыбка была полна печали и надежды одновременно. – Бабушка права, Олеся. Парень совсем плох. А ты у нас добрая и сильная.

Олеся глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в коленях. Она посмотрела на парня, на его страдающее лицо, на бледные губы. Что-то внутри неё дрогнуло, какая-то неведомая сила, смешанная с жалостью. Смущенно, но решительно, она начала снимать верхнюю одежду.

Ждана переглянулась с остальными женщинами, собравшимися в тускло освещенной избе. Их взгляды скользнули по Олесе, оценивая, но без осуждения. -Хороша Олеся, – прошептала Отрада, её голос был тихим, но слышным в наступившей тишине. – Рожать ей пора, вон какие бедра, а какая грудь, молока будет много.

Олеся услышала эти слова, но не обратила на них внимания. Она чувствовала, как её собственное тело наполняется странным теплом, не только от стыда, но и от предчувствия чего-то важного, чего-то, что выходило за рамки её юного понимания. Она была молода, полна жизни, и эта жизнь теперь должна была стать лекарством.

Милана, с глазами, полными древнего знания, затянула песню. Её голос, низкий и обволакивающий, вибрировал в воздухе, наполняя избу запахом трав и молока. Песня была о целебном духе молодого тела, о силе, что дремлет в каждом, ожидая пробуждения.

Старухи, до этого сидевшие, словно окаменевшие, вдруг ожили. Их морщинистые руки, быстрые и ловкие, задвигались, перебирая сухие травы. Они быстро вернулись к своему занятию, растирая травы в мелкий порошок. Из печи, где тлели угли, они вынули глиняный горшок с молоком, теплым и ароматным.

В плошку, грубую и глиняную, они насыпали травяной порошок, плеснули молока и положили туда горсть снега. Снег, принесенный с улицы, медленно таял, растворяясь в молоке и травах.

–Как снег тает, так и растает хворь, – прошептала одна из старух, её голос был хриплым, но уверенным. -Как тает хворь, так и мужская сила пробудится. Как пробудится мужская сила, так в женщину войдет и родит она дитя сильное, и красивая девочка будет.

Милана, словно по наитию, подошла к своей дочери, которая сидела на лавке. Её длинные, густые косы, символ девичьей силы и красоты, лежали на спине. Милана осторожно расплела их, её пальцы нежно скользили по волосам дочери.– Волосы силы требуют, расплети, дочка, косы, и будут твои волосы силой полны, – прошептала Милана, ее голос был мягким, но в нем чувствовалась древняя мудрость. -Выпей молока, дочка, и будешь плодовита, как земля-матушка.