Верона Шумилова – Счастье в ладошке… Роман (страница 10)
И снова танец – и снова глаза в глаза… Серо-зеленые убегали куда-то, чтобы спрятаться от карих, жгучих и горячих, и вдруг они встретились…
Горин жадно целовал её плечо.
Наташа не сопротивлялась, лишь мешала Вадиму открыть широкую лямку кружевного зеленого платья, чтобы не открылась ему её упругая юная грудь. А он горячими губами доставал уже вырез платья… И тут раздалась пощечина.
Горин был подавлен.
– Прости, Наташка! Прости!.. Я не должен был… Я всё понимаю…
Наташа, выгорая до дна от возникших чувств к другому мужчине, спешно прикрывала оголенные плечи легкой шалью. Всё её тело дрожало…
Одевался Горин тихо и так же тихо закрыл за собою дверь…
«Как это давно было!» – Наталья Николаевна прикрыла глаза. Горин и сейчас носит такую же форму зимней одежды, какую носил двадцать лет назад. Она ему подходит. А Наташа до сих пор из множества цветов любит больше всех белые хризантемы.
Она вспомнила, что за прошедшие годы написала несколько стихотворений об этих удивительных цветах. Наталья Николаевна и сейчас знает их наизусть, знает до единого, до самого последнего слова.
И понеслись в её голове эти самые строчки.
О, хризантемы! Моё вдохновенье!
Сказочный мир! О, мой Бог!
Вы для меня расцвели, без сомненья,
Белой любовью у ног…
Знаю, ко мне вы с надеждой летели,
На руки нежно легли, —
Стала я в ночь новогодней метели
Пленницей вашей любви…
Наталья Николаевна поднялась, набросила халат и подошла к окну. Там, за ним, мела холодная поземка, а здесь, где она, – будут звучать стихи о хризантемах в его честь, в честь Вадима Горина, незаменимого и такого недосягаемого.
Горин всё еще в дороге. Спит ли? Отдаляется и отдаляется от её не измеренной ничем и никем любви. А ведь всё могло быть по-другому. Могло быть!..
А в её сердце, растревоженном встречей, продолжали звучать стихи, посвященные новогодней встрече с ним, Гориным.
Где мне слова такие взять,
Чтоб их величьем всех обнять
И мир обнять?
Мне Новый год подарен был, —
Он для меня в ту ночь звенел…
Как всё понять?..
Наталья Николаевна уснула тревожным сном лишь под утро…
БЛАГОДАТНАЯ ОСЕНЬ
Красивая золотистая пора с бабьим летом! Благодатная пора щедрой багряной осени! Земля, обласканная прощальными лучами и бархатной прохладой легкого ветра, устав от многодневных забот и жаркой суеты лета, отдыхает в напряженном покое.
Так отдыхает женщина, трудившаяся в доме целый день, не покладая рук, а к вечеру, выйдя за калитку и присев у забора на деревянную скамейку, положила эти самые руки на колени и, щуря глаза, подставляет лицо лучам предзакатного солнца. И так же, как до блеска протертое окно, сверкает голубизной небо, переливаясь звенящими паутинками; трещат цикады, а в саду, под тяжестью налитых румяных плодов, устало сгибаются ветки.
Наташка, будучи еще подростком, любила эту пору, когда в школу ещё можно было бегать в легком платьице, набив пустые углы портфеля яблоками да грушами, а по дороге любоваться пламенеющими георгинами да кудрявыми разноцветными астрами.
Сделав после обеда уроки, она бежала в огород помогать Марии Степановне. Гладкими спинами глянцевато желтели тыквы, напоминающие откормленных поросят, а красные с сизым налетом помидоры, вгнездившись в огородном песке, манили сорвать и тут же вкусить их неповторимый вкус и почувствовать даже приятный аромат.
Но всё это было где-то там, очень далеко и в другой, очень счастливой жизни. А сегодня, в солнечный сентябрьский день, впервые, после длительного отпуска (Андрейке стукнуло пять месяцев), Наташа, собираясь на работу, ощутила волнение и щемящую тревогу. Волновалась, потому что отвыкла от работы, закрученная водоворотом других дел, и тосковала по дому, где можно было, взобравшись во дворе на верхушку старой липы и вгнездившись среди её ветвей, вообразить себя птицей, парящей над деревней, и мысленно увидеть далекие города и страны, а смыкающееся с горизонтом небо и парящие тучки принять за море с белыми яхтами и мечтать.
Мечтать о будущей жизни, о том, что обязательно прославит себя, дабы люди узнали, что есть на свете Наташка Звонарёва, мечтать о любви, преданной и единственной, и о Нём, с которым можно будет разделить весь её необыкновенный, созданный воображением, мир.
Сейчас же, дом и четыре стены, где она жила с ребенком (Максим почему-то не входил в перечень её семьи) и где она не имела ни на что права, начинали давить на неё.
Евгения Викторовна, выйдя на пенсию, на работу больше не пошла, и Наташе сидеть дома с малышом уже не было смысла. Семейный бюджет был общий, строго контролировался свекровью, которая решала сама, что покупать молодым, и эти покупки финансировала, выдавая точную сумму и требуя сдачи до мелочи. Кроме того, считая, что молодежь нынче не только деньги транжирит, но и одежду не бережет, следила за тем, чтобы вещи одевали с её ведома и разрешения.
Однажды, перед уходом на работу, Наташа подошла к шкафу с большим зеркалом, открыла его, и тут же услышала голос свекрови:
– Что ты там ищешь?
– Кофточку свою.
– Какую?
– Белую в горошек… Я её давно не одевала.
– Ты что? Новую, белую и на работу? Разве это по-хозяйски?
– Но ведь сегодня у меня первый рабочий день после такого длительного отпуска. – Наташа пыталась доказать Евгении Викторовне, что сегодняшний день для неё, Наташи, праздник, но услышала резкий неприятный её голос:
– Первый – не первый, но это работа. Что же ты наденешь, если куда-нибудь выйти надо будет с Максимом? Не дело это!.. Вещи беречь надо.
Со свекровью Наташа не спорила, и ей пришлось с горечью в душе закрыть шкаф, снять с вешалки своё уже немного выгоревшее сатиновое платье, перешитое из халата, в котором она ходила беременной.
Ребята на заводе встретили её появление радостными возгласами и сияющими улыбками, и на душе стало сразу же светло, словно Наташа попала в иной мир, и ответная улыбка озарила её лицо, обнажив белые с перламутровым отливом зубы.
– Ну, Наташка! – кричал Юра Злобин. – Ну, ты даешь! Надо же так похорошеть!
– Ты что себе думаешь? – воскликнул вышедший ей навстречу Роман Сечкин. -Видя тебя, мы же работать не будем!
– Ничего, привыкнете! – отшучивалась Наташа, обласканная их восторгами и в то же время удивляясь им, так как особой красоты за собой не замечала. Не хотела замечать!
У окна, в лучах утреннего розового солнца, стоял новенький. Он, казалось, боялся смотреть на такую красивую молодую женщину.
«Когда приходили, – быстро мелькнула в Наташиной голове мысль, – смотрел на меня во все глаза, а сейчас…»
Горин же, чувствуя что-то неладное в сердце, мгновенно застучавшее в груди, молчал. Он боялся посмотреть на Наташку и увидеть такие радостные изумрудно-зеленые глаза.
Наташа повернулась к нему спиной, направляясь к своему столу. Горин сел за свой, который стоял напротив стола Наташи. И только сейчас их глаза встретились…
Кто из посторонних мог заглянуть в них и поймать их смысл и желание? Кто мог разгадать ту тайну, которая только зарождалась в их сердцах помимо их воли и желания?
После нескольких минут галдежа, когда все уселись по своим местам, Вадим Горин, наконец, заговорил.
– Знаете, Наташа, пока вас не было, я сидел на вашем месте. Мне было очень уютно и тепло… Вы не в обиде на меня?
– Нет, нет! Очень приятно! – Наташа не смогла разгадать его отчаянную мысль, которую он вынашивал с тех самых пор, когда увидел её впервые: светлую, беременную, летящую навстречу, как ему тогда казалось, к своему счастью.
Наконец-то Наташа подняла голову и посмотрела в глаза Горина: темно-карие, жгучие, готовые выплеснуть на неё целое море огня, они смотрели на неё так внимательно, пытаясь заглянуть вглубь её сущности, вглубь её настроения на эту минуту, что Наташа вынуждена была опустить свои глаза, бездонные, изумрудные и теплые, как летняя морская волна.
Вдруг она почувствовала, как что-то, доселе неведомое и недоступное, пронзило её и ударило в голову, затем сильный непонятный толчок сердца – и дальше по всему телу пошли лучи, пронизывающие каждую клеточку её проваливающегося в бездну тела.
Наташа испугалась: «Что это со мной? Как непонятно и непривычно…» – и еще ниже склонилась над чертежами, решив больше никогда не заглядывать в эти бездонные, зовущие в неведомый мир глаза стройного и красивого соседа.
МЫСЛИ НА ПЕРЕПУТЬЕ
С мыслями, пугающими её, ни разу не подняв головы, Наташа проработала весь день и, как положено, на час раньше ушла домой, почему-то радуясь, что не вместе с Гориным она будет выходить из ворот завода. И ей захотелось поскорее добраться домой, схватить теплое и ласковое тельце сына и прижать к себе, чтобы заглушить появляющуюся в её тайниках души шумные и неугомонные мысли о Горине. А еще хотелось прижаться к мужу и утолить на его груди, сильной и горячей, жажду утомительной близости, чтобы он распинал её тело и душу, чтобы рвал, как это он умел, и платье, и белье на части.
Так ей хотелось всего этого в такой тревожный час, в этот новый клокочущий миг!
Ей хотелось поскорее увидеть Максима, приласкаться, почувствовать надёжную защиту от чего-то надвигающегося, чего она и сама пока понять не могла; волновалась, выглядывала в окно, словно в первые дни свиданий, и, кажется, никогда прежде не было в ней столько благодарной нежности и такой сильной тяги к мужу, как теперь.