Вернон Ли – Зловещий голос. Перевод Катерины Скобелевой (страница 2)

21 декабря 1879 года

Премного благодарен, дорогая донна Эвелина, за деньги на обучение Дионеи. В сущности, они пока не нужны: воспитание юных барышень в Монтемирто не подразумевает всестороннего образования; что же касается одежды, упомянутой вами, то пара нарядных красных башмачков на деревянной подошве стоит шестьдесят пять сантимов, а прослужит года три, если владелица будет осторожно носить их в аккуратном узелке во время дальних прогулок и снова надевать лишь по возвращении в деревню. Мать-настоятельница необычайно поражена щедростью вашей светлости по отношению к монастырю и немало смущена тем, что не может прислать вам плоды прилежания вашей протеже – в виде вышитого карманного платочка или пары кружевных перчаток. Дело в том, что Дионея вовсе не прилежна в рукоделии. «Мы будем молиться Мадонне и святому Франциску, чтобы они сделали ее не такой никчемной», – вздыхает настоятельница. Но вы, ваша светлость (опасаюсь, скорее язычница, нежели христианка по натуре, несмотря на всех Пап, произошедших из вашего рода, и чудеса святого Андрея Савелли), возможно, не слишком склонны ценить вышитые платочки и будете вместо этого вполне довольны известием, что Дионея, хоть и не блещет талантом искусной вышивальщицы, обладает самым прелестным личиком среди всех девочек в Монтемирто. Она высока ростом для своих лет – ей исполнилось одиннадцать, – удивительно пропорционально сложена и отличается немалой жизненной силой: из всех обитательниц монастыря единственно к ней меня не вызывали ни разу. Черты ее лица правильны. Волосы черны и, несмотря на все усилия сестер уложить их гладко, наподобие прилизанных китайских причесок, вьются красивыми локонами. Я рад, что она обещает стать красавицей: тем легче ей будет найти мужа; кроме того, ваша протеже и должна быть прекрасна. Увы, характер ее не столь хорош: она ненавидит учиться, шить, мыть посуду – все в равной степени. С прискорбием должен сознаться, что и природного благочестия в ней не наблюдается. Сверстницы недолюбливают ее, а монахини, хоть и соглашаются, что ее нельзя в общем-то назвать непослушной, похоже, считают Дионею этаким жалом в плоть8. Девочка часами сидит на террасе, всматриваясь в морские дали (она призналась мне, что ее величайшее желание – добраться до моря, или вернуться к морю, как она выразилась) и лежит в саду под раскидистыми миртовыми кустами, а весной и летом – под живой изгородью из диких роз. По словам монахинь, и розы, и мирт все разрастаются, как будто от присутствия Дионеи – полагаю, на самом деле она просто привлекла к ним всеобщее внимание. «Из-за этого дитяти только сорняки и плодятся!» – бросила как-то сестра Репарата. Еще одна забава Дионеи – играть с голубями. Число этих птиц, собирающихся вокруг нее, поистине удивительно; кто бы мог подумать, что в Сан-Массимо и на окрестных холмах они водятся в таком изобилии. Они порхают, точно хлопья снега, и важно вышагивают по земле, щегольски надувают зобики, то свертывая, то распуская хвосты, и что-то клюют, отрывисто подергивая глупенькими чувственными головками, а горлышки их едва заметно трепещут, клокоча; Дионея же тем временем возлежит на солнышке, вытянувшись во весь рост и подставляя губки, которые они подлетают поцеловать, и время от времени издает странные воркующие звуки или кружится на месте, медленно взмахивая руками, точно крыльями, и вскидывая голову в той же странной манере, что и они; это зрелище приятное для глаза, в духе одного из этих ваших художников – Берн-Джонса или Тадемы9: вокруг миртовые кусты, позади – яркие выбеленные стены монастыря, мраморные ступени часовни (в этой стране каррарского мрамора10 все лестницы из этого камня) и голубая глазурь морского простора вдали, в прорехах меж ветвями падубов. Однако добросердечные сестры терпеть не могут голубей – похоже, от этих маленьких созданий одна грязь – и жалуются, что если бы монастырский духовник не любил голубятину в горшочке по праздникам, то необходимость постоянно отмывать ступени часовни и кухонный порог – все из-за этих мерзких птиц – была бы просто невыносимой.

6 августа, 1882 год

Не искушайте меня, дражайшая княгиня, приглашениями в Рим. Я не буду счастлив там, да и вам мало чести от дружбы со мною. За долгие годы изгнания, проведенного в скитаниях по северным странам, я сделался в чем-то похожим на их обитателей: у меня не всегда получается находить общий язык со своими соотечественниками, за исключением разве что добродушных крестьян и рыбаков в здешних местах. Кроме того, простите тщеславие старика, который научился слагать сонеты-акростихи, коротая дни и месяцы в Терезиенштадте и Шпильберге: я слишком много выстрадал ради Италии, чтобы спокойно взирать на мелкие парламентские интриги и словесные баталии в муниципалитете, хотя они столь же необходимы в нынешние дни, как были нужны заговоры и сражения в мое время. Я не гожусь для ваших салонов, где толкутся вперемешку министры, ученые мужи и хорошенькие женщины: первые сочтут меня невеждой, а последние – что наиболее для меня прискорбно – педантом… Уж лучше, если вашей светлости действительно хочется повидаться со старым знакомцем, протеже вашего отца еще со времен Мадзини11, и показать ему своих детишек, найдите хоть несколько дней, чтобы приехать сюда будущей весной. Комнаты у вас будут без особых изысков, с каменными полами и белыми занавесками на окнах с видом на мою террасу, а к столу тут обычно подают разнообразную рыбу, яйца, сваренные с травами, собранными меж живых изгородей, и молоко (я прикажу скосить из-под олив белые цветы чеснока, дабы моя корова их не наелась). Ваши мальчики могут пойти посмотреть на огромные броненосцы в гавани Специи, а нам предстоят прогулки по тропинкам, обрамленным с обеих сторон изысканными папоротниками, под раскидистыми ветвями олив, и в полях, где вишневые деревца роняют лепестки на виноградные лозы, все в почках, и фиги топорщат маленькие зеленые перчатки листиков – козы щиплют их, привстав на задние ноги, а коровы жуют траву, возлежа в своих камышовых загонах; из лощин, под журчание ручьев, и со скал, под шум прибоя, будут доноситься голоса незримых юношей и девушек, поющих о любви, и цветах, и смерти, совсем как во времена Феокрита12 – похвально, что ваша светлость знает его. Доводилось ли вашей светлости читать Лонга, греческого сочинителя пасторалей? Он несколько фриволен, и в нем чуть больше наготы, нежели привычно для нас, поклонников Золя13, однако в старофранцузском тексте Амио14 есть удивительная прелесть, и он, как никто иной, дает представление о жизни простого люда в таких вот долинах на побережье в те дни, когда на оливы еще вешали венки из маргариток и гирлянды из роз в честь нимф рощи; когда на другой стороне залива, в самом конце узкого горлышка синего моря, к мраморным скалам лепилась не церковь святого Лаврентия со скульптурным изображением святого, живьем изжаренного на решетке, но храм Венеры, оберегающей свою гавань… Да, дорогая госпожа Эвелина, ваша догадка верна. Ваш старый друг вернулся к прежним грешкам и вновь марает бумагу. Но это более не стихи и не памфлеты. Я пленен трагической историей – историей падения языческих богов… Попадалась ли вам в руки книжица моего приятеля Гейне15 – о том, как ныне им приходится скрываться под разными личинами и скитаться по свету?

Между прочим, если вы надумаете приехать в Монтемирто, заодно посмотрите на свою подопечную, раз уж так интересуетесь новостями о ней. Тут едва не приключилась катастрофа. Опасаюсь, что умишко девочки все-таки чуть пострадал после того, как в столь юном возрасте она проделала морское путешествие привязанной к обломку мачты, брошенная всеми, бедняжка! Разразился ужасный скандал, и понадобилось употребить все мое влияние и воспользоваться грозным именем вашей светлости и упоминанием Папы, а также воззвать к духу Священной Римской империи, чтобы предотвратить изгнание Дионеи из монастыря Стигматов. Похоже, что эта безрассудная девица совершила чуть ли не святотатство: она попалась на том, что неподобающе обращалась с праздничным платьем Мадонны и ее лучшим покрывалом из плетенного на коклюшках кружева, даром покойной маркизы Виоланты Вигальчила из Форново. Одна из сироток, Заира Барсанти, прозванная Рыжухой, будто бы застала Дионею врасплох, когда та, маленькая злодейка, собиралась украсить свою персону этими священными одеждами, а в другой раз, когда накануне первого воскресенья после праздника Вознесения Господня Дионее поручили полить пол в церкви керосином и засыпать его опилками16, обнаружила, что та восседает на краешке престола, где совершаются самые священные таинства. За мною послали в страшной спешке, и я вынужден был принять участие в церковном трибунале; Дионея предстала перед нами в приемном зале монастыря, среди намалеванных на стенах изображений святого Франциска и образцов монастырской вышивки в рамочках, размещенных под стеклом возле маленькой статуи Девы Марии, задрапированной на лето в этакую москитную сетку – все для того, чтобы сберечь ее от мух, ведь они, как известно, сатанинские создания.

Кстати, о Сатане – знает ли ваша светлость, что с внутренней стороны маленькой двери при входе в наш монастырь, прямо над небольшой металлической заслонкой, перфорированной, точно распыляющая насадка на лейке, чтобы сквозь эти дырочки сестра-привратница смотрела, кто пришел, и разговаривала с посетителями, наклеен этакий отпечатанный лист с заключенными в треугольники именами святых и отрывками текстов из Библии, а также с изображением рук святого Франциска со стигматами и множеством других знаков, призванных, как объясняется в особой приписке, ввести в смущение нечистого и не допустить, чтобы он вошел внутрь? Если бы вы видели Дионею – с каким флегматичным высокомерием она приняла, не пытаясь их опровергнуть, разнообразные шокирующие обвинения! – то подумали бы, как и я, что вышеупомянутая дверь, должно быть, по случайному совпадению была снята с петель – возможно, для каких-то столярных работ – в тот день, когда ваша подопечная впервые проникла в монастырь. Церковный трибунал, состоявший из матери-настоятельницы, трех сестер, капуцина-духовника17 и вашего покорного слуги, который вотще пытался быть адвокатом дьявола, приговорил Дионею, помимо всего прочего, двадцать шесть раз начертать языком знак креста на голом каменном полу. Бедная малютка! Казалось бы, от этого алые розы должны прорасти меж грязных старых плит, как вырастали они из капель крови госпожи Венеры, когда та поранила ручку о терновый куст.