Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 8)

Он получил сотрясение мозга, на лице была кровь, около часа он вообще не понимал, где он и что случилось. Но в следующие два дня соревнований югославские судьи все же вынудили Штайнера, слишком высоко взлетавшего еще четырежды, четыре раза лететь прямиком в зону смерти. Они хотели любой ценой зафиксировать новый мировой рекорд. Прыжки с трамплина привлекли тогда пятьдесят тысяч зрителей. «Они хотят видеть мою кровь, хотят, чтобы я разбился», – сказал Штайнер. Он выиграл прыжки на дальность с беспрецедентным в истории этого вида спорта отрывом. И, обретя достаточный авторитет, чтобы требовать изменения конструкции всех трамплинов, Штайнер прежде всего настаивал на изменении правил расчета математической кривой перехода от крутого склона к горизонтали. Сегодня, насколько я знаю, на всех больших трамплинах отказались от использования кругового радиуса и перешли на кривую, которая рассчитывается с помощью чисел Фибоначчи и напоминает несколько сегментов логарифмической спирали, встречающейся также, например, в окаменелостях – аммонитах. Склон теперь меняет свою крутизну очень постепенно, а до плоскости стало просто невозможно долететь.

Нынешние соревнования по прыжкам с трамплина кажутся искусственными и стандартизованными по сравнению с тогдашними экстатическими полетами Штайнера. Профили склонов адаптированы к баллистическим траекториям прыгунов, вы не можете взмыть высоко к верхушкам деревьев и летите на небольшой высоте над склоном. Во времена Штайнера ни у кого не было защитных шлемов и комбинезонов. Сейчас все регламентировано до миллиметра, включая максимальное расстояние от плеча до шагового шва у костюма в зависимости от роста спортсмена, потому что слишком низкий шов может слегка увеличивать парусность. Способность ткани костюма пропускать воздух, причем как спереди, так и сзади, тоже измеряется особыми комиссиями при помощи специальных приборов: во время зимних Олимпийских игр в Инсбруке австрийская команда представила костюмы, задняя часть которых была практически непроницаема для воздуха, что приводило к образованию искусственного горба, создавая эффект крыла. В тот раз, полагаю, все золотые медали достались Австрии. Но заметнее всего изменилось, пожалуй, положение прыгунов в полете. Сегодня все летят, держа лыжи V-образно, и тем самым добиваются большей устойчивости и повышения аэродинамических свойств. Штайнер же держал лыжи строго под собой и очень беспокоился о параллельном положении: за это судьи начисляли дополнительные баллы. Но испытания в аэродинамической трубе давно уже показали, что поза V более эффективна, и в этой позе вдруг начал прыгать спортсмен-одиночка из Швеции Ян Боклёв – еще один упрямый мечтатель. На всех соревнованиях судьи за это снижали ему оценку, но он непоколебимо продолжал в прежнем духе, чем и завоевал одно из верхних мест в моем собственном списке тайных героев. Следующей зимой другие прыгуны последовали его примеру, и вдруг так стали прыгать все, поэтому систему подсчета очков пришлось изменить. Лыжи, которые мы одалживали мальчишками, и близко не были такими широкими, гибкими, подобно орлиным перьям, как нынешние; не было у нас тогда и креплений, в которых пятка высоко отрывается от лыжи. Благодаря всему этому спортсмены сегодня летят по воздуху горизонтально, катясь на воздушной подушке, и у самых смелых из них уши оказываются буквально между кончиками лыж.

5. Фабий Максим и Зигель Ганс

Все мои герои похожи друг на друга. Фабий Максим, получивший насмешливую кличку Кунктатор, «Медлитель», под которой он известен и сегодня, спас Рим от полчищ Ганнибала; Геркулес Сегерс, едва замеченный в ранний рембрандтовский период «отец модернизма», писал такие картины, которые смогли быть восприняты лишь пару веков спустя. Или Карло Джезуальдо, князь Венозы, сочинявший музыку, на четыреста лет опередившую время, – прежде всего я имею в виду шестую книгу мадригалов; вновь подобные звуки человечество услышало лишь от Стравинского, совершившего, кстати, паломничество в замок Джезуальдо. К ним я также отношу фараона Эхнатона, который ввел раннюю форму монотеизма за полтысячелетия до Моисея. После его смерти были попытки стереть его имя со всех храмов, зданий и стел. Его имя исключили из всех династических списков, а статуи разбили. О Геркулесе Сегерсе я делал инсталляцию для биеннале в Музее Уитни, которую позднее показали также в Музее Гетти; о Джезуальдо снял фильм «Смерть для пяти голосов»; были у меня и планы, правда, быстро улетучившиеся, снять фильм об Эхнатоне.

Где-то в середине 1970-х на Каннском кинофестивале продюсер Жан-Пьер Рассам, по происхождению ливанец, тогда только что выпустивший на экраны возмутительную «Большую жратву», предложил нам сделать фильм вместе. «Только вот о чем бы он мог быть?» – спросил он меня. Я сказал: «Об Эхнатоне». В ответ на это он выплеснул только что открытую бутылку шампанского на выложенную плиткой террасу отеля «Карлтон», заявив, что оно выдохлось, и послал за новой. А в этом баре бутылка такого шампанского стоила каких-то непристойных денег. Мы подняли бокалы за предприятие, которое, я знал, никогда не окупится. «Сколько тебе нужно денег на подготовку?» – спросил он меня. Я сказал: «Миллион долларов», он вытащил чековую книжку и выписал мне чек на один миллион. К тому моменту он уже несколько раз прогорал, сидел на наркотиках и через несколько лет умер от передозировки. Но это был бесшабашный, творческий человек из мира кино, и чем-то он мне нравился. Я так и не отнес его чек в банк. Много лет он висел у меня дома, приколотый булавкой к пробковой доске; этот чек, так и не использованный, пережил самого Рассама.

Но самым главным для меня был герой из моего детства – дер Зигель Ганс. В баварском диалекте перед именем всегда ставится определенный артикль, а фамилия идет перед именем, как и в венгерском. Зигель Ганс его звали по названию хутора, где он жил; настоящей его фамилии я до сих пор не знаю. Это был молодой, невероятно сильный лесоруб, поразивший нас своей смелостью. В памятной драке в деревенском трактире он победил Бени, молодого фермера из Бергерхофа. А у Бени грудь была как ствол дуба, и многие годы никто просто не осмеливался бросить ему вызов. Но однажды Зигель Ганс поддел его в трактире, и трактирщик вытолкал обоих драчунов в мужской туалет, опасаясь за сохранность мебели. Кто-то хотел их разнять, но большинство настаивало: пусть, мол, все идет своим чередом. «Оставьте их, – говорили многие, – посмотрим, кто кого». Там, в туалете, где в итоге собрались все мужчины, произошла драка, в которой Ганс в конце концов одержал верх. Он скрутил Бени, захватил за шею и ударил головой о недавно установленный фарфоровый писсуар. Говорят, что головой Бени был разбит еще и унитаз, но, может быть, это уже россказни, потому что я помню, что мочиться в этом сортире можно было только на металлическую стенку с прикрепленным внизу желобом для стока. В любом случае Ганс двинул Бени головой о фарфор с такой силой, что рассек ему всю бровь, которая так и повисла над глазом. «Неймется тебе?», «Неймется тебе?» – спрашивал Ганс Бени, надеясь его угомонить, и все глубже погружал его голову в фарфоровую раковину, пока тот, весь в крови, наконец не сдался. Мы, мальчишки, узнав о победе Ганса, были поражены. В наших глазах он уже однажды предстал в виде божества, когда молоковоз как-то раз обрушил мост за Бергерхофом. Мост был небольшой, деревянный, и до берега успела добраться только передняя часть грузовика – машина словно бы пыталась ухватиться за сушу руками. А задними колесами она рухнула в ручей вместе с обломками моста. Привели лошадей, чтобы вытащить грузовик и тяжелую молочную цистерну, но в итоге даже и пробовать не стали, поскольку весила машина около десяти тонн. Кто-то предложил позвать Ганса, потому что у него был «Кеттенкрад» – что-то вроде маленького трактора, и не на колесах, а на гусеницах, как у танка; его использовали для перетаскивания тяжелых стволов деревьев. Приехав на место аварии и бегло оглядев диспозицию, Ганс коротко заметил, что трактор для такого слишком слаб. Мы, мальчишки, впрочем, надеялись как раз на то, что и произошло. Ганс спустился в ручей, первым делом сняв с себя рубашку – для того, полагаю, чтобы все могли подивиться его рельефным мышцам. Он был похож на мускулистых качков, какие в наши дни борются за титул «Мистер Вселенная». Он нагнулся, схватился за кузов грузовика и изо всех сил попытался сделать то, что сделать было невозможно. То, что он все-таки попробовал, нас, мальчишек, привело в восторг. Его мышцы набухли, сонная артерия вздулась, а лицо побагровело. И на этом он прекратил свою прекрасную попытку. На следующий день молоковоз из ручья вытащили краном.

Зигель Ганс был замешан почти во всех контрабандных делах Захранга. Тогда все занимались контрабандой. Граница с Тиролем проходила всего в километре от деревни. Например, мама перевозила нас с братом через границу, покупала немного дешевой ткани и обматывала ею нас под одеждой. На обратном пути я становился очень толст, а мне тогда было всего года четыре, но пограничники делали вид, что ничего не замечают, потому что сочувствовали нашей бедности. По маминым рассказам я знал о нескольких славных подвигах Зигеля Ганса. Однажды он, например, протащил контрабандой бочку топленого масла из Австрии, закрепив ее ремнем на спине, но чуть было не наткнулся ночью в горах на патруль пограничников. Чтобы избежать встречи, ему пришлось спуститься с тропы вниз по скале, но там он сбился с пути и долго не мог выбраться, что удалось ему только ближе к полудню, когда солнце давно взошло, и твердое в прошлом содержимое бочки теперь таяло и проливалось в процессе подъема. Там, где он карабкался вверх, и через несколько дней можно было увидеть широкий жирный след на скале. Но его самый, наверное, нашумевший подвиг мы видели собственными глазами. Кажется, речь тогда шла о контрабанде девяноста восьми центнеров кофе, но это мы выяснили гораздо позже; в любом случае план был раскрыт, и ночью жандармы явились арестовывать Зигеля Ганса. Однако ему удалось сбежать через окно. С собой у него была только труба, и утром, когда рассвело, звуки трубы доносились с острого каменного пика неподалеку. Жандармы погнались за ним, но когда они добрались до пика, он трубил уже то ли со скал Мюльхёрндля, то ли с вершины Гайгельштайна на противоположной стороне долины. Полиция, донельзя униженная, посылала все новых и новых служак, чтобы поймать беглеца, но звуки трубы по-прежнему раздавались то с одной стороны, то с другой. Мы слышали его. Видели, как отряды жандармов снуют по долине и взбираются в горы, но ни жандармы, ни полицейские, ожидавшие внизу, ни разу его не засекли. Он был подобен призраку. Мы, дети, знали, почему его не поймать. В нашем воображении он бежал от Шпицштайна навстречу закату вдоль границы страны, чтобы в конце концов достичь Гайгельштайна с другого края, обойдя кругом всю Германию со стороны, обращенной к восходу солнца. Так ему никогда не пришлось бы спускаться в долину Захранга с этих гор. Он сдался полиции только через двенадцать дней и к тому времени уже стал для нас легендой. Несколько лет назад телекомпания Bayerische Rundfunk сняла о Зигеле Гансе фильм, и только тогда я узнал, что потом он чуть не умер в тюрьме крепости Куфштайн, где его содержали в самых ужасных условиях. Много лет спустя, когда политики в большинстве своем отказались от воссоединения Германии, у меня возникла идея обойти по кругу всю свою страну, всегда следуя вдоль линии границы. Помню, как в правительственном заявлении канцлер ФРГ Вилли Брандт назвал «книгу воссоединения Германии» закрытой. Тогда он придерживался «политики малых шагов», постепенно сближаясь с ГДР за счет прагматических, малых, в основном экономических мер. В условиях той эпохи была определенная логика в том, чтобы просто понемногу улучшать жизнь граждан ГДР, и в рамках этой логики одного из моих потрясающих операторов, Йорга Шмидт-Райтвайна удалось выкупить из гэдээровской тюрьмы. Его поймали всего через несколько дней после начала строительства Берлинской стены в 1961 году: тогда он въехал в ГДР, везя с собой второй действующий паспорт для своей невесты, которую хотел потом нелегально вывезти из страны. На показательном процессе его обвинили в работе на ЦРУ – были доказательства, что когда-то он две недели проработал помощником оператора на радиостанции «Свободный Берлин», частично финансировавшейся американской разведкой. Его обвиняли в покушении на контрабанду людей в интересах классового врага. Йорг отказался раскрыть настоящее имя своей невесты и полгода провел в «термокамере» в Баутцене, через которую проходили трубы отопления, – его морили жарой. Его приговорили к пяти годам лишения свободы, но через три с половиной года обменяли на вагон масла. Меня злило, что многие интеллектуалы, включая и писателя Гюнтера Грасса, в те годы яростно отвергали идею воссоединения Германии. Тогда я всем сердцем ненавидел его за это. И то, что Грасс лишь в глубокой старости признался, что служил в СС, совсем меня не удивило, хотя в то же время я уважаю его твердое желание разобраться со своим прошлым. Но тогда я верил, что только поэты могут сохранить единую Германию. И еще я думал, что обязан обойти свою страну кругом, собственноручно обхватить ее как единое целое, словно бы невидимым ремнем. Я стартовал от часовни Ольберг за Захрангом прямо на границе с Австрией, поднялся на Шпицштайн, как когда-то Зигель Ганс, и оттуда хотел последовать на запад, как и он, пока не окажусь в конце пути, завершив путешествие по границе вокруг всей Германии на восточной стороне Гайгельштайна.