Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 53)
Я задавал себе в те времена принципиальный вопрос, что мне, собственно, нужно в поп-культуре, но при этом не мог отделаться от ощущения, что и сам нахожусь в мейнстриме. Различий в течениях я до конца не понимал. Со мной хотели связаться рок-музыканты, скейтбордисты и профессиональные футболисты. Прежде всего я задался вопросом, почему такой человек, как Стивен Хокинг, знаменитый физик, прикованный к инвалидному креслу, поучаствовал в одном из эпизодов «Симпсонов». Однако в «Симпсонах», когда я посмотрел несколько серий, оказалось столько всякого безобразия и анархии, что я почувствовал с ними некое родство. Ходили разговоры, что я согласился работать лишь из-за денег, но на «Симпсонах» много не заработаешь, гонорар близок к минимальному тарифу актерского профсоюза и составляет ровно столько же, сколько и гонорар за один день съемок в эпизодической роли в любом телефильме. В конце концов, выслушав несметное количество комплиментов в адрес моих фильмов от всей команды «Симпсонов», я дал себя уговорить. Я озвучил Уолтера Хоттенхоффера в «Сказке скорпионов», затем безумного доктора Лунда, а совсем недавно – еще одного персонажа. Что меня особенно заинтересовало, так это методичная работа над каждой отдельной серией. Команда авторов пригласила меня на свое собрание. Идеи так и носились в воздухе, в этом обсуждении были и хаос, и безумие, и поэзия. Я ничего подобного раньше не видел. Кроме того, как-то раз я побывал на тестовых чтениях сценария и тоже впечатлился. Вот как это было. Все исполнители собрались на так называемую читку, table-reading, на которой проверялась действенность истории и гэгов. В большом помещении вокруг стола с чтецами сидели тщательно отобранные люди, тестовая аудитория, их было около сотни. Они представляли разные возрастные группы, были разного пола, социального статуса, уровня образования, расовой принадлежности – не забыли никого. Но кроме того, там произошло нечто для меня удивительное. Перед тем как исполнители начали читать диалоги из сценария, появился комик и чуть ли не целый час травил шутки. Только когда публика достаточно разогрелась, началось чтение, во время которого с точностью до долей секунды измерялось, когда смех начинается, насколько он громок, сколько длится, а следовательно, и как быстро можно переходить к следующей реплике. Я поинтересовался, какова же задача комика. Как выяснилось, его нанимают, потому что зритель, который включает передачу дома, внутренне уже готов смеяться, но тест-группа в незнакомой обстановке, в окружении чужих людей, слишком сдержанна для того, чтобы реагировать непосредственно.
Я по-настоящему обрадовался, когда узнал, что все сделал хорошо. На студии озвучки у «Симпсонов» все очень технологично; движения персонажей и то, как они шевелят губами, прорисовываются только после начитки текста. Порой вносятся правки, тогда прямо на ходу звук приходится перезаписывать, и в этом случае ты смотришь короткие клипы со своим персонажем, которые проигрываются по кругу, как при постсинхронизации. Обычно звукооператоры с режиссером сидят отдельно, за пультом, но тут режиссер захотел быть рядом со мной. Еще до того, как я договорил свой текст, он рассмеялся, прямо посередине записи. Ее пришлось повторить, а я воодушевился и добавил градуса. Он еще громче залился смехом, хотя требовалась тишина, и был изгнан в операторскую, но я знал, что у меня все получилось.
Ни на одну из своих ролей я никогда не пробовался, не участвовал в кастингах. Так было и когда ко мне обратились режиссер Кристофер Маккуорри и его звезда Том Круз. Я им непременно понадобился в роли злодея в первом «Джеке Ричере». Шел 2011 год, премьера состоялась в 2012-м. Прежде чем согласиться, я внимательно просмотрел сценарий и обнаружил, что он много умнее сценариев других боевиков. Роль этого гада Зэка была для меня своего рода вызовом. По сценарию там кишмя кишат негодяи, все они размахивают кулаками, рычат и палят друг в друга без разбора из автоматов. При этом я в фильме был без оружия. Почти все свои пальцы я потерял в ГУЛАГе, к тому же был слеп на один глаз. Что у меня оставалось – это тихий голос, внушавший окружающим ужас. Была сцена, в которой я дружелюбно объясняю одному из своих головорезов, как исправить опасную ошибку, которую тот совершил. Этот бандит должен был прямо на месте отгрызть собственные пальцы, как это сделал когда-то я, чтобы избежать отправки на гибельные свинцовые рудники в Сибири. Разумеется, сделать он этого не смог и был без дальнейших церемоний убит на месте. Я заметил во время съемки, что съемочную группу корчило от ужаса, и потом, во время монтажа, сцену смягчали два раза, потому что ее нельзя было показать младшей аудитории. Обычно так и делается в кино, когда в сценах есть прямое насилие, откровенный секс или забористая брань. Но и безо всего этого в окончательном варианте фильма я в этой сцене наводил такой ужас, что моей жене позвонила ее подруга из Парижа со словами: «Лена, ты в самом деле замужем
Том Круз обходился со мной в высшей степени уважительно, меня же впечатлил его безусловный профессионализм. Круз был всегда готов к съемкам, физически натренирован, бодр. В его многочисленном окружении имелся специалист по питанию, который регулярно, каждые два часа, готовил ему крошечную порцию еды с точным балансом жиров и углеводов. Я в шутку спросил его, не возит ли он с собой психиатра для своих собак. Такой вопрос ему никто не осмелился бы задать, и, кажется, ему было приятно, что нашелся кто-то, кто не замирает благоговейно в его присутствии. В таком же стиле я много лет назад общался с Джеком Николсоном, когда он заинтересовался «Фицкарральдо». Иногда он приглашал меня к себе на Малхолланд-драйв, и мы смотрели трансляции с выездных матчей «Лейкерс». Как-то при просмотре он растянулся на кровати со своей тогдашней женой Анжеликой Хьюстон, а я, устав от долгого перелета, уснул у них в ногах. В итоге ему пришлось мягко растолкать меня и напомнить, что баскетбол давно уже закончился и что кровать ему теперь нужна для другого. Я уснул поперек кровати на его ногах, а он ухмылялся своей фирменной ухмылкой! Где-то рядом в то время были владения Марлона Брандо; он захотел со мной познакомиться. Высокий железный забор бесшумно раздвинулся, но внутри повсюду были расставлены таблички с предупреждением, что следует держать окна в автомобиле закрытыми и не выходить из машины, пока кто-нибудь не отзовет собак. Я увидел четырех презлющих овчарок, настроенных весьма решительно. Они были готовы растерзать всякого непрошеного гостя. С Брандо, который готовился к тому, что я буду предлагать ему сняться в каком-нибудь своем фильме, я говорил исключительно о литературе и его острове в Тихом океане[50]. Он попрощался со мной с благодарностью, как с редким гостем, которому, в отличие от всех прочих, ничего от него не было нужно.
Режиссер Джон Фавро пригласил меня сыграть в «Мандалорце», ответвлении «Звездных войн». Он был большим поклонником моих фильмов, и, когда я признался, что ни одной части саги о звездных войнах не видел, предложил познакомить меня с этим миром. Он показал мне костюмы, эскизы раскадровок и потрясающие модели далеких планет. В этом фильме использовалась новая технология с панорамными видеостенами[51], которая позволяет отказаться от хромакея. Актеры на съемочной площадке «Мандалорца» видели вокруг себя планету, по которой они идут, или свой космический корабль, и ровно то же фиксировала камера. Больше не нужно было, стоя перед зеленым экраном, делать вид, что видишь пикирующего на тебя дракона. Кино вернулось туда, где оно было всегда и где ему следует быть.
Степень секретности на съемках «Звездных войн» потрясала. Чтобы запутать следы, со мной заключили контракт на работу в фильме про Гекльберри Финна. Во время съемок нельзя было выходить из студийного павильона на улицу, даже на ланч, пока не наденешь тунику, полностью скрывающую костюм. Специальный сотрудник из службы безопасности внимательно следил за этим на выходе. Снаружи в засаде сидели фанаты, которые, каким-то образом пробравшись на студию, держали камеры мобильных наготове, надеясь исподтишка разжиться фотографиями. Внимание и ожидание фанов со всего мира к этим фильмам поражали. На премьере, когда завесу тайны можно было уже приподнять, я произнес речь, упомянув в том числе великолепно сделанного механического Малыша Йоду. И уже через час в сети было десять миллионов комментариев.
Для меня в таком сотрудничестве был лишь один очевидный недостаток: оно отвлекало внимание публики от моей собственной работы, от моих фильмов и книг. В медиа появлялись сообщения, что своим гонораром, который и в случае «Звездных войн» был не особенно велик, я якобы оплатил свой игровой фильм «ООО “Семейный роман”», но эта картина к тому моменту уже была и снята, и смонтирована.
В моих собственных фильмах роли негодяев с давних пор исполнял Клаус Кински. Его обаяние на экране почти не с чем сравнить в истории кино. Но в негодяйских ролях у меня снимался и Майкл Шеннон, да и Николас Кейдж. Сам Кейдж считает выдающейся нашу работу в «Плохом лейтенанте» и ставит ее выше роли в «Покидая Лас-Вегас», за которую ему вручили «Оскар». Я безоговорочно с ним согласен. Из всех больших актеров и актрис, с которыми я работал, мне хочется выделить одного: Бруно С. Вид у него был всегда запущенный, как у тех, кто ночует под мостом, хотя у него была квартира. Но его лицо и убедительная манера говорить придавали ему безусловное достоинство. Он был как тот изгой, что бредет тебе навстречу, пошатываясь, из долгой, скверно проведенной ночи в еще более дрянной ясный день. В нем были такая глубина, трагизм и правдивость, каких я на экране больше не встречал. Он сам не захотел именоваться полным именем ни в фильме про Каспара Хаузера, ни в «Строшеке», желая быть не звездой, а скорее неизвестным солдатом кинематографа. В полицейских отчетах, когда он подростком совершал что-то подсудное, он фигурировал как Бруно С. Его детство и юность – сплошная катастрофа, настоящая трагедия. Для матери, берлинской проститутки, он был нежеланным ребенком. Она колотила его с младенчества и, наконец, в возрасте трех или четырех лет избила так, что он перестал разговаривать. Мать сдала Бруно в приют для слабоумных детей, где ему было совсем не место. С девяти лет он начал сбегать оттуда. Затем были годы пребывания во все более суровых приютах и воспитательных учреждениях, потом – серия правонарушений. Однажды лютой зимой он взломал машину, чтобы там поспать, был арестован и четыре месяца провел в тюрьме. Никто не знал, что с ним делать. Его определили в сумасшедший дом, но оттуда его, уже двадцатишестилетнего, просто выставили на улицу с заключением «выздоровел». Когда я с ним познакомился, он работал на автопогрузчике на металлургическом заводе и подрабатывал уличным певцом, распевая баллады в темных дворах.