Вернер Херцог – Каждый за себя, а Бог против всех. Мемуары (страница 17)

В старших классах гимназии меня переводили туда-сюда между двумя параллельными классами: католическим и протестантским. Связано это было не только с тем, что я стал католиком, но еще и с тем, что я не придерживался упорядоченного течения учебного года. В тот год, когда мой брат начинал профессиональную жизнь, я поехал с ним автостопом в Северную Германию. Там мы расстались, но в Мюнхен я вернулся позже, через неделю, если не больше, после начала школьных занятий. За это время я успел пожить в заброшенных садовых домиках, однажды – даже в пустой вилле в Эссене, открыв дверь своим «хирургическим набором». В другой раз, когда мне было уже семнадцать, я продлил себе каникулы больше чем на месяц. Я поехал за своей тогдашней подружкой в Англию, где в Манчестере вместе с четырьмя нигерийцами, тремя взрослыми и маленьким ребенком, а также тремя индийцами из Бенгалии приобрел за относительно небольшие деньги долю в кирпичном таунхаусе в рабочем квартале, недалеко от Элизабет-стрит. На короткое время комната стала моей собственностью. Тот английский дом был довольно запущенным, задний двор был завален хламом, а в камине я поймал множество мышей. В обоих случаях мать защищала меня, писала руководству школы записки с извинениями, что у меня, мол, воспаление легких. Но поскольку во втором случае в класс на мое место успели взять еще одного ученика, меня из милости перевели в параллельный, к протестантам. Сегодня я очень этому рад, потому что приобрел там двух друзей, чрезвычайно мне дорогих. Одним из них стал Рольф Поле, он был очень музыкален и играл на скрипке. Многие годы он мучался от тяжелого акне, причем страдала не только его кожа, но и душа. На футбольном поле это был опасный защитник, настоящий терьер – только его обведешь, и вот через два шага он уже снова перед тобой. Потом Рольф учился на юриста, при этом он становился все более левым, в 1967-м стал председателем Всеобщего студенческого комитета в университете Людвига и Максимилиана в Мюнхене, а в 1968 году, во время так называемых «пасхальных беспорядков» в Мюнхене, организовывал демонстрации, несмотря на полицейский запрет. За это он попал на скамью подсудимых, и перед самым госэкзаменом его отчислили с юрфака. Это и заставило его радикализоваться окончательно. Он сблизился с группой Баадера – Майнхоф, РАФ, и ушел в подполье. Поскольку у него была действующая лицензия, он доставал оружие для терактов. На какое-то время я совершенно потерял его из виду, пока однажды зимой на автобане под Аугсбургом он не устроил аварию. Тогда он сбежал через заснеженное поле и скрылся еще раз, но в конце 1971 года его наконец арестовали. Я ходил на многомесячный процесс в Мюнхене, который проводился при повышенных мерах безопасности. Мои персональные данные наверняка попали тогда в список лиц, подозревавшихся в симпатиях к РАФ, хотя у меня не было ничего общего с этой организацией. Его приговорили к шести с половиной годам, и я навестил его в тюрьме в Штраубинге. Это исправительное учреждение было мне уже знакомо, потому что в возрасте пятнадцати-шестнадцати лет я собирался снимать там свой первый фильм, но из этого, к счастью, ничего не вышло. Сценарий, на обрывки которого я недавно наткнулся, полон непостижимых глупостей. Неужели это и вправду писал я? Органы безопасности создали для посещений в Штраубинге серьезные препятствия, Рольф Поле больше года содержался в бесчеловечных условиях, в полной изоляции.

Мне разрешили посетить его после того, как период изоляции закончился. Я принес ему маленький мячик из жесткой резины, невероятно прыгучий. Когда-то мы любили бросать такие мячики об стену во дворе нашей гимназии: сначала мяч должен был отскочить от неровной брусчатки, и лишь после этого его можно было ловить. Эти мячи отскакивали во все стороны, словно полоумные, и, чтобы поймать их, нужно было развить феноменальную реакцию, как у хоккейного вратаря.

Предчувствуя неприятности, я попросил на пропускном пункте в тюрьму, чтобы мячик просветили рентгеном, чтобы стало ясно, что в нем нет ничего, кроме той странной субстанции, из которой он сделан. Два сотрудника уголовной полиции, которые во время нашей встречи стояли по бокам и делали заметки о нашем разговоре, точно знали, что я принес, что это всего лишь мячик. Еще они знали, что Рольфу в его одиноких «прогулках во дворе», которые он совершал в тесном бетонном квадрате, накрытом металлической сеткой, такой подарок действительно бы пригодился. Но мяч все равно конфисковали без дальнейших объяснений. А с Рольфом мне так и не удалось поговорить по-настоящему. Когда он сел напротив меня за маленький столик, наручники и кандалы с ног у него не сняли, а он, поскольку ни с кем не общался целый год, уже не мог толком разговаривать. Голос у него для такого маленького расстояния был слишком громкий, о чем я ему сразу сказал, но лишь в последнюю минуту нашей встречи он нашел правильную громкость. К тому же он вместо разговора лающим голосом выкрикивал в мою сторону одни только политические лозунги. От зрительного контакта он тоже отвык.

Срок его заключения позже был снова продлен. Затем он оказался в списке из шести заключенных, освобожденных в обмен на берлинского политика Петера Лоренца. Лоренц был похищен Движением второго июня в знак поддержки РАФ, дело и вправду дошло до обмена заложниками, и Рольф вылетел вместе с другими освобожденными в Аден, в социалистический Южный Йемен. Только вот во время отлета, когда освобожденным передавали наличные деньги, он потребовал, видимо, сумму больше той, о которой договаривались: по крайней мере, когда его снова поймали в Греции, это было истолковано как вымогательство, и Германия добилась его выдачи. Я его больше никогда не видел. Его заключение закончилось в 1982 году, когда я путешествовал по миру. Он покинул Германию и получил вид на жительство в Греции благодаря браку со своей адвокатшей. Я слышал, что он очень болел. Он умер в 2004 году в Афинах, по официальным данным, от рака, по неофициальным – от ВИЧ.

Другой мой школьный друг из протестантского класса оказал решающее влияние на мое внутреннее становление. Его звали Вольфганг фон Унгерн-Штернберг фон Пюркель. В первые годы я его никогда не замечал по-настоящему, потому что он был из параллельного класса и целыми месяцами отсутствовал по болезни. Он был высокого роста, худой, как щепка, с запоминающейся головой аскета, которую он всегда наклонял немного вперед, как хищная птица. Он относился к числу ясно мыслящих людей, которые легко понимают сложные процессы и могут извлекать из них смелые идеи. Вольфганга можно увидеть во многих моих ранних фильмах. Он и его брат Йохен, тоже из нашего класса, были из семьи протестантского священника, служившего в церкви совсем рядом с гимназией. Все четверо его детей были очень одаренными. Йохен, немного помладше, далеко превосходил соучеников по всем предметам и в отличие от своего брата был тихим, погруженным в себя мальчиком – эдаким задумчивым тихоней. Он стал юристом, сделал блестящую карьеру и до сих пор остается самым молодым судьей Федерального верховного суда. Вольфганг был просто гениален и совсем не беспокоился о том, что он не был отличником по всем предметам. Такого понимания литературы, каким обладал он, я ни у кого более не встречал. В шестнадцать лет он, можно сказать, в одиночку вел уроки немецкого языка и литературы. Нередко в самом начале урока он заявлял: «Извините, я это вижу иначе». Тогда ему предлагали изложить свое мнение, и, продолжая делать вежливые реверансы, он без всякой предварительной подготовки выдавал блестящие экскурсы, полностью основанные на его собственных наблюдениях. Вольфганг никогда не соглашался со стандартными толкованиями, изложенными в учебниках. Он выстраивал каскады сложнейших предложений, которые можно было сразу издавать в виде книги. Обычно он игнорировал звонок на перемену и продолжал говорить в постепенно пустеющем классе. Просто не замечал, что вокруг никого уже нет.

С ним мне повезло. Наконец я встретил кого-то, в ком пылал огонь, которого мне не хватало. Мюнхенский университет признал его выдающиеся дарования и разрешил учиться в высшей школе параллельно с гимназией. К моменту экзамена на аттестат зрелости у него за плечами было уже шесть семестров германистики в университете. Наши подходы сильно различались: он давал филигранную аргументацию и ярко, со множеством оттенков показывал всю сложность какой-либо мысли, из-за чего позднее бесконечно долго возился сначала со своей кандидатской, а потом и с докторской диссертацией. В то же время я был склонен продумывать лишь главные направления удара и с ходу хватал быка за рога. Но он буквально светился энтузиазмом, от пламени которого загорался и я. От него получил я и самое первое указание на Лопе де Агирре – главного героя моего фильма «Агирре, гнев божий». Однажды я пришел к нему в гости, но он едва поздоровался со мной и поспешил вернуться к телефону. Вольфганг был влюблен и страдал. Я понял, что на меня у него времени сейчас нет, и стал прогуливаться вдоль бесконечных рядов книг. Почти непроизвольно вытащил одну, потому что она бросалась в глаза, будто какое-то чужеродное тело. Это оказалась книжка об открытиях, рассчитанная на детей лет двенадцати. Речь шла о Васко да Гаме и Колумбе, но был там один абзац, один-единственный, очень короткий – не больше дюжины строк, – который пробудил во мне любопытство. Там говорилось о конкистадоре по имени Агирре, проплывшем всю Амазонку в поисках золотоносного края Эльдорадо. Прибыв к устью реки, он направился на Карибы и даже хотел отобрать у испанской короны всю Южную Америку. Себя он именовал «Великий предатель», «Пилигрим» и еще «Гнев божий»[10].