Veritas – Резервный код (страница 1)
Veritas
Резервный код
Пролог. Нулевая прошивка
Сигнал тревоги прозвучал в 03:14 по судовому времени.
Алексей Верстов не спал. Он сидел в тесной аппаратной рубке «Академика Келдыша», уставившись в монитор диагностического терминала. Перед ним разворачивался поток шестнадцатеричных дампов — сырые данные, поступающие с автономного глубоководного аппарата «Колыбель-М». Аппарат висел на глубине 5412 метров над ложем впадины, в полной темноте и холоде, и медленно сходил с ума.
Верстов потёр переносицу. Третьи сутки в море, третьи сутки без нормального сна. Кондиционер гнал спёртый воздух, пахнущий озоном и разогретым пластиком изоляции. Где-то за переборкой гудели дизель-генераторы.
На мониторе высветилась очередная строка: КОР-ЧИП [УПРАВЛЕНИЕ]: ОШИБКА КОНТРОЛЬНОЙ СУММЫ ПАКЕТА 0x1F4A. ПОВТОРНАЯ ПЕРЕДАЧА... НЕТ ОТВЕТА.
— Опять, — прошептал Верстов.
Он откинулся на спинку стула и посмотрел на часы. Три двадцать три. Ещё четыре часа до расчётного всплытия аппарата. Четыре часа, в течение которых «Колыбель-М» будет дрейфовать над бездной, управляемая обезумевшим КОР-чипом — многофункциональной микросхемой на одном кристалле, которая отвечала за всё: от управления двигателями до обработки данных с навигационных сонаров. Чип был сердцем аппарата. И это сердце давало сбой за сбоем.
Верстов открыл лог последнего сеанса связи. Аппарат получил пакет команд на всплытие, подтвердил приём, а затем... ничего. Двигатели не запустились, балласт не сброшен. Вместо этого «Колыбель-М» начал генерировать хаотичные последовательности импульсов на маршевые двигатели, заставляя аппарат мелко вибрировать на месте, словно в лихорадке.
Это не было похоже на отказ железа. Верстов видел отказы — короткие замыкания, перегрев, механические повреждения. Здесь было другое. Кто-то или что-то переписывало логику работы чипа на лету.
Он снова посмотрел на экран. Диагностика Чип-сета «Барьер-7» — комплекта из четырёх согласованных микросхем, обеспечивающих отказоустойчивость и дублирование критических функций, — показывала, что два из четырёх каналов связи между чипами работают с аномальными задержками. Данные приходили с опозданием на семьдесят миллисекунд. Семьдесят миллисекунд — это вечность для системы, которая должна синхронизировать работу двигателей с точностью до микросекунды.
В дверь постучали. Верстов не обернулся.
— Открыто.
Вошёл Шубин. Глеб Ильич Шубин, начальник экспедиции, доктор технических наук, человек, который умел принимать решения быстрее, чем Верстов успевал их обдумать. Шубин был в мятом кителе с эмблемой «ЗАСЛОНа» на рукаве — стилизованная буква «Z», вписанная в шестерню. Он встал за спиной Верстова и молча смотрел на экран.
— Что скажешь? — спросил Шубин.
— Плохо. КОР-чип выдаёт мусор на управляющие контуры. Чип-сет теряет синхронизацию. Аппарат висит и не реагирует на команды.
— Железо?
— Не похоже. Я прогнал тесты по всем узлам — физически всё целое. Проблема в прошивке. Или в том, что кто-то эту прошивку подменил.
Шубин нахмурился. Он знал, что Верстов не стал бы бросаться словами о подмене прошивки без серьёзных оснований. Верстов вообще был человеком скупым на слова и щедрым на сомнения.
— Когда было последнее обновление? — спросил Шубин.
— Три дня назад, перед выходом в море. Пакет пришёл из центра, через закрытый канал. Подпись была валидной, контрольные суммы сошлись.
— Но?
— Но я не узнаю поведение чипа. Это не глюк, Глеб Ильич. Это... как если бы кто-то поселился внутри и методично выдёргивал нужные провода.
Шубин помолчал, потом подошёл к столу и взял в руки планшет с технической документацией на «Колыбель-М». Пролистал, не читая. Положил обратно.
— Аппарат нужно поднимать, — сказал он. — И чем быстрее, тем лучше. Если вирус — он может перекинуться на другие системы.
— Он и так уже перекинулся, — Верстов ткнул пальцем в строку диагностики Чип-сета. — Задержки на каналах синхронизации растут. Ещё пара часов — и чип-сет потеряет связь между КОР-чипом и контроллером питания. Тогда аппарат обесточится и ляжет на дно. Мы его не поднимем.
— Что предлагаешь?
Верстов развернулся на стуле и посмотрел Шубину в глаза.
— Пилотируемый спуск. «Колыбель-П» — пилотируемая версия, она на борту. Там стоит такой же КОР-чип, но с ручным аварийным управлением. Спускаемся, стыкуемся с «Колыбелью-М» через манипулятор, снимаем заглушку диагностического порта и заливаем чистую прошивку напрямую, минуя заражённый контроллер.
Шубин смотрел на него, не мигая.
— Ты понимаешь, что это шесть километров глубины? — спросил он тихо. — Давление такое, что любой прокол в корпусе — и нас даже не найдут.
— Понимаю.
— И ты готов туда идти?
Верстов хотел сказать «нет». Он хотел сказать, что его дело — сидеть здесь, в рубке, читать дампы памяти и писать отчёты. Что у него жена и дочь, которая через месяц пойдёт в первый класс. Что он не подводник и не герой.
Но вместо этого он сказал:
— Я единственный, кто знает архитектуру этого чип-сета. Штатный электронщик в лазарете с аппендицитом. Больше некому.
Шубин выдержал паузу. Потом кивнул.
— Готовь аппарат. Экипаж — ты, Зимин, Громова и Ахметов. Выход через два часа.
Он развернулся и вышел, оставив Верстова одного.
Верстов снова посмотрел на экран. Диагностика обновилась. Задержка на канале синхронизации чип-сета выросла до ста двадцати миллисекунд.Он почувствовал, как внутри что-то сжимается — с той же неумолимой постепенностью, с какой давление в шесть тысяч тонн на квадратный метр превращает пустую консервную банку в комок фольги. Только банка сжимается мгновенно. А он будет сжиматься ещё несколько часов. Он не знал, что это чувство будет сопровождать его до самого дна. И ещё долго после того, как он оттуда вернётся.
Если вернётся.
Глава 1. Спуск
Подготовка заняла не два часа, а почти три. Верстов знал: на судне, где каждая минута на счету, задержка в час — это дурной знак. Значит, что-то пошло не так ещё до того, как они оторвались от палубы.
Он стоял у края спусковой площадки и смотрел, как портовый кран переносит «Колыбель-П» с палубы на воду. Пилотируемый аппарат был меньше автономного собрата, но казался тяжелее — из-за утолщённой титановой сферы обитаемого отсека. Сфера была рассчитана на четырёх человек при условии, что эти четверо не страдают клаустрофобией и готовы провести несколько часов в позе эмбриона. Верстов не страдал. По крайней мере, так он себе говорил.
Рядом, опершись на леер, стоял Дмитрий Зимин. Пилот. Бывший капитан-лейтенант, списанный с подводного флота по причине «профессиональной непригодности к субординации». Верстов читал его личное дело: Зимин имел привычку говорить начальству то, что думает, и делал это с той же прямотой, с какой его торпеды шли на цель. В «ЗАСЛОН» его взяли за уникальный опыт глубоководных погружений и умение управлять аппаратом в нештатных ситуациях. Характер простили.
— Слышь, электронщик, — Зимин сплюнул за борт, — ты хоть раз на такой глубине был?
— На такой — нет, — честно ответил Верстов. — Максимум две тысячи, на испытаниях.
— Две тысячи, — Зимин хмыкнул. — Детский сад. На шести километрах темнота такая, что глаза начинают галлюцинировать. Свет прожекторов уходит на два метра и глохнет, как в вате. И тишина. Не такая, как у тебя в рубке, а настоящая — когда слышишь только собственный пульс и скрип корпуса. Корпус, кстати, скрипит постоянно. Сжимается под давлением.
— Я в курсе, — сказал Верстов, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— В курсе он. — Зимин покачал головой. — Ладно, инженер. Твоё дело — чипы, моё — не дать нам превратиться в консервную банку, раздавленную шестью тысячами тонн воды. Договорились?
— Договорились.
Подошли остальные. Елена Громова, инженер систем жизнеобеспечения, несла в руках планшет с графиками. Верстов знал её по совместной работе в КБ: педантичная до занудства, она могла часами рассказывать о преимуществах регенеративных патронов новой модификации и считала, что любое отклонение от регламента на сотую долю процента — это преступление. Сейчас её лицо было бледным, а пальцы, сжимавшие планшет, подрагивали.
— Проверила все системы, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно. — Кислород, температура, влажность, содержание углекислоты — в норме. Ресурса патронов хватит на восемь часов. Это с запасом в тридцать процентов, как по регламенту.
— Отлично, Лена, — кивнул Верстов. — Спасибо.
Руслан Ахметов, геолог, появился последним. В отличие от остальных, он выглядел почти радостным. Его глаза горели тем особым огнём, который бывает только у учёных, дорвавшихся до уникального эксперимента. Он уже предвкушал образцы породы с глубины, где ещё не ступала нога человека. Верстов ему немного завидовал: Ахметов не думал о вирусах, чипсетах и отказах. Он думал о базальтах и серпентинитах.
— Ну что, коллеги, в бездну? — Ахметов улыбнулся.
— В бездну, — мрачно подтвердил Зимин. — По коням.
Аппарат встретил их запахом разогретой электроники и пластика. Верстов протиснулся в своё кресло — крайнее справа, рядом с панелью управления электронными системами. Кресло было жёстким, обшитым противоударным гелем. Пристегнулся пятиточечными ремнями. Проверил фиксаторы.