Вера Вольф – Право на любовь (страница 2)

Если Денис увидит эту фотографию, маска цивилизованного человека, которую он с таким трудом натягивал на себя ради нас, сгорит дотла. В нём проснётся прежний монстр — параноидальный, безжалостный, одержимый тотальным контролем зверь. Он запрёт меня и сына в подземном бункере без окон, выставит вооружённый конвой у каждой двери, превратит нашу жизнь в режимный объект строгого назначения. Он уничтожит то хрупкое доверие, которое мы собирали по крупицам. Он снова сгорит в этой слепой ненависти, пытаясь защитить нас.

Движимая желанием спасти наш с трудом обретённый покой, я приняла решение. Тяжёлое, возможно, ошибочное, но единственно верное на данный момент. Я не скажу ему. По крайней мере, до тех пор, пока сама не пойму, кто именно стоит за этим посланием и чего этот человек добивается. Я должна быть сильной ради своей семьи.

Я вышла из ванной комнаты, стараясь дышать ровно. Подошла к спальному комоду и открыла старую резную шкатулку из тёмного дерева, где хранила свои немногочисленные украшения и памятные мелочи. Приподняв потайное двойное дно, я спрятала глянцевый снимок лицом вниз под бархатную подкладку. Туда, где Денис никогда не стал бы искать, уважая моё личное пространство.

Смятый белый конверт остался лежать в кармане кардигана.

Я спустилась обратно в гостиную, стараясь ступать размеренно. Мама сидела спиной ко мне, полностью увлечённая своей серебряной вышивкой. В камине ярко полыхали берёзовые полена, распространяя по комнате сухое, обволакивающее тепло и смолистый аромат. Искры с весёлым треском взлетали вверх, мгновенно исчезая в тёмном зеве дымохода.

Я подошла к самому огню, делая вид, что просто протягиваю руки к пламени, чтобы согреться после холодного коридора. Каминный жар опалил кожу лица.

Осторожно вытащив из кармана пустой конверт, я бросила его в самую гущу полыхающих поленьев. Бумага мгновенно сморщилась от высокой температуры, почернела по краям и вспыхнула ярким, хищным жёлтым огнём. Через несколько секунд от неё остался лишь лёгкий серый пепел, который воздушным потоком утянуло вверх, в трубу.

Улика уничтожена. Конверт исчез, не оставив и следа. Но сама глянцевая фотография Марка, спрятанная в шкатулке на втором этаже, продолжала жечь мне сердце сквозь расстояния, перекрытия и кирпичные стены дома. Наша мирная жизнь закончилась, так толком и не начавшись.

На лестнице послышались знакомые, уверенные шаги Дениса.

Я повернулась к нему, через силу натягивая на лицо привычную, спокойную и любящую улыбку, пока вся моя душа леденела от подступающего ужаса. Война продолжалась, и теперь я была на ней один на один со своим страхом.

Глава 2. Обратная сторонаконтроля

Я ступил на паркет гостиной, мгновенно уловив посторонний запах.

К привычному аромату горящих берёзовых поленьев примешивался едкий, сладковатый шлейф сгоревшей бумаги. Источник сомнений обнаружился сразу. Майя стояла слишком близко к открытому пламени. Её ладони были прижаты к бедрам, плечи судорожно приподняты, а пальцы намертво вцепились в складки шерстяного кардигана.

Она обернулась на звук моих шагов. Натянула на лицо улыбку — быструю, яркую, искусственную. Такие улыбки я видел у свидетелей на перекрёстных допросах, когда они пытались скрыть ключевую улику.

— Денис, ты уже закончил? — её голос прозвучал на полтона выше обычного. Взгляд метнулся к каминной решётке, где среди углей дотлевал крошечный белый клочок.

Я подошёл ближе, сокращая расстояние между нами. Старые инстинкты, взращенные годами безжалостной корпоративной войны и отцовской муштры, требовали немедленного дознания. Мой внутренний сканер зафиксировал её бледность, расширенные зрачки, слишком частое, прерывистое дыхание. Внутри меня шевельнулся прежний монстр, привыкший ломать чужие секреты. Перехватить запястья. Прижать к стене. Заставить выложить всё до последнего слова.

Я заставил себя остановиться. Сделал глубокий выдох, удерживая руки в карманах брюк. Я обещал себе. Я дал клятву, что в этом доме никогда не будет методов Виктора Соболева. Мой отец выбивал подчинение силой и тотальным контролем, превращая близких в запуганных заложников. Я собирался стать другим. Даже если ради этого требовалось задушить собственную паранойю.

— Закрыл пару контрактов, — я мягко опустил ладонь на её талию. Через ткань почувствовал, под каким напряжением находятся мышцы её спины. — Ты бледная, Майя. Из прихожей дует?

— Немного, — она прижалась щекой к моей груди, но это движение показалось мне попыткой спрятать лицо, избежать прямого визуального контакта. — Показалось, что замок неплотно закрыт. Ходила проверять. Все хорошо, правда.

Она лгала. Я чувствовал эту ложь физически, кожей. Наша связь за последние месяцы стала слишком тонкой, болезненно острой, чтобы я мог пропустить эту фальшивую ноту. Майя что-то скрывала, и этот секрет пугал её до дрожи.

— Может, соберёмся и поедем в город? — я осторожно погладил её по волосам, вдыхая родной запах ромашкового шампуня. — Сменим обстановку. Пообедаем в том ресторане на набережной, где тебе понравились десерты. Марка оставим с Ириной на пару часов. Тебе нужен воздух, Майя. Настоящий, а не этот загородный затвор.

Она резко отстранилась. В её глазах на мгновение вспыхнул чистый, несдерживаемый испуг.

— Нет! — вырвалось у неё слишком поспешно. Заметив мою реакцию, она тут же попыталась смягчить тон, взяла меня за ладони. Её пальцы оказались ледяными. — Извини. Просто на улице начинается снегопад, дороги занесёт. Мне лучше быть дома, мало ли что. Мне здесь хорошо. Мне ничего не нужно, кроме безопасности.

Безопасность. Это слово в нашем обиходе давно превратилось в проклятие. Мы выстроили вокруг себя крепость, но стены не приносили покоя. Они лишь очерчивали границы нашего общего страха.

Я заставил себя улыбнуться в ответ, сдерживая рвущиеся наружу вопросы. Не стал проверять пепел в камине. Не пошёл к входной двери искать следы. Я просто кивнул, принимая её правила игры. Если она считает, что должна справляться с этим в одиночку, я дам ей время. Я не стану её тюремщиком.

Обед прошёл в странном, звенящем полузабытьи.

Ирина тихо рассказывала о новых схемах для своей вышивки, её спицы мерно постукивали в кресле у окна. Марк спал в переносной люльке здесь же, в столовой. Мы с Майей сидели напротив друг друга. Она едва прикоснулась к запечённой рыбе, лишь размазывала соус по тарелке. Всякий раз, когда за окном шуршал падающий с ветки снег, её тело вздрагивало.

Моя тревога росла, заполняя комнату невидимым, удушливым туманом. Я пытался шутить, обсуждал с Ириной покупку новых саженцев для весеннего сада, но внутри меня тикал счётчик. Что-то надвигалось. Что-то, о чём Майя предпочла промолчать, защищая меня или себя.

Ближе к вечеру я вышел во двор. Физическая работа всегда помогала мне заткнуть внутренний голос.

Я взял пластиковую лопату и принялся расчищать дорожку, ведущую от крыльца к беседке. Снег валил стеной, крупные хлопья мгновенно залепляли ресницы, оседали на куртке. Сосны глушили любые звуки, превращая пространство вокруг дома в изолированный кокон.

Я остановился у края террасы, тяжело дыша. Взглянул на окна второго этажа — там, в детской, горел мягкий жёлтый свет ночника. Майя укладывала сына. Отсюда, снизу, их жизнь выглядела идеальной картинкой из глянцевого журнала о семейном счастье. Благополучный пригород, дорогой особняк, тишина.

В дом я вернулся, когда окончательно стемнело.

Майя уже ждала меня в спальне. Она сидела на краю постели в тонкой ночной рубашке, обхватив плечи руками. В полумраке комнаты её фигура казалась хрупкой, почти прозрачной. Я разделся, лёг рядом и притянул её к себе.

Она прильнула ко мне всем телом, судорожно, с какой-то отчаянной, голодной нежностью. Её губы нашли мои. Этот поцелуй не был началом прелюдии, он напоминал попытку спастись, утонуть в физическом ощущении друг друга, заглушить ментальный ужас. Мы занимались любовью молча, яростно, на пределе сил, словно этот момент близости был последним перед концом света. Я вжимался в её кожу, пытаясь забрать её боль, её страх, растворить её ложь в своих объятиях. Она всхлипывала мне в плечо, кусала губы, но так и не произнесла ни слова истины.

После всего Майя мгновенно провалилась в глубокий, тяжёлый сон, сморенная эмоциональным истощением. Её дыхание выровнялось, лицо уткнулось в подушку.

Я лежал на спине, уставившись в тёмный потолок. Сон не шёл. Мои биологические часы, настроенные на режим постоянной катастрофы, отсчитывали минуты. Внутри горел холодный огонь предчувствия.

В три часа ночи я бесшумно поднялся. Одеяло мягко соскользнуло с моих плеч. Я накинул домашние брюки и босиком вышел в коридор. Проверить Марка было моей обязательной ночной рутиной. Мне требовалось лично убедиться, что мой сын дышит, что его сердце бьётся, что мир вокруг него стабилен.

Я приоткрыл дверь детской. Мягкий свет от ночника-облака окрашивал комнату в пастельные тона. Марк спал на животе, поджав под себя коленки. На его голове была та самая синяя шерстяная шапочка с ласточкой. Майя надевала её ему, когда ночная температура за окном падала ниже минус двадцати, и от панорамных стёкол начинало тянуть прохладой.

Я поправил сползший край одеяла, коснулся тёплой детской щеки. Всё было в порядке. Малыш был в безопасности.