Вера Вкуфь – Варвара не-краса без длинной косы (страница 4)

Смотрит, а перед ней прямо — на ветке берёзовой птица сидит. Чего, казалось бы, особого? Только птица это примерно с Варю саму размером. Гордая такая, красивая. С пёрышками чистыми, палевого цвета — одно к одному. С узорами диковинными, будто если побольше их сделать, можно и в жар-птицу навтыкать. Не светятся только. Обычные перья. И лапы обычные. Крупные только — при желании Варину руку и обхватят. И голова у птицы обычная. Почти. Человечья просто.

Замерла Варя на месте, не зная, за какого Триглава хвататься. А тот холодный и есть — не нагревается, как от мавок появления. А птица сидит, спокойная. Только на Варю смотрит. И голову человечью к плечу птичьему склоняет. Интересуется будто.

Варя ей кивнула в знак приветствия. Говорить не стала — мало ли, не владеет птица необычная речью человеческой? А птица на неё глядит. Глазами тёмными, что угольки. Сразу видно — умная. И будто насквозь Варю видит. Засмущалась она даже, как если б умысел злой имела.

А чудо-птица тут рот настежь открыла — обычный, человеческий, со всеми зубами, языком. И видит Варя — горло у неё зашевелилось. Как если бы сама птица говорила чего. Только… Не слышит Варя голоса птичьего. Слышит лишь… Как будто с неба пылинки золотые летят. Кружатся, в танце запевают песню дружную. Слаженную такую, как если б хор чистый пел. Льются на Варю звуки нежные, будто самое сердце обнимают. И тепло Варе становится хорошо так. Будто и лиха в мире этом нет и не было никогда. Не только у Вари — у всех. Счастливы все, радуются, цветами цветут. Памятью полнятся. Силой лучатся. Подрастают, в расцвет входят да не старятся. Живут в мире да согласии.

О том птица поёт, души струнами задевает. Аж слёзы на глаза наворачиваются. Почему только дышать тяжело становится? Сжимает будто в груди что-то. Тоска невероятная. Что неправда вся в песне поётся. Что не бывает так. И не будет никогда.

Чего-то Варе стоять стало трудно? Толкнул что ли кто? Почему она на колени-то упала?

Холодом от земли повеяло. Или это от Вари холод такой исходит? Счастие с тоской перемешается, кровушку из сердца выгоняет. Уж и губы будто колоться стали, когда воздух через них проходит. Больно. Даже дышать не хочется. А птица поёт всё… Будто душу вытрёпывает.

Кольнуло Варю в руку. Она, оказывается, уж наземь ложиться собралась — руки тоже не держат. Голову туманом обволакивает. Видят глаза только, как на репей напоролась, как паутиною обмотанные колючки. Глазками красными на неё указывая.

Сил-то всё меньше. Уж и не спать от слабости хочется. А помереть будто. Родителей только жалко…

Тут качнуло Варю. Прорезался разум через пелену дурную. Сообразила Варя руками уши заткнуть. Вроде тише стало пенье птичье, а всё равно слышно. И поняла Варя, что с Гамаюном связалась — птицею, что песнею своей душу вынимать умеет. Да только делать с ней чего? Хоть убей не помнит Варя. И, сама не зная зачем, руки от головы отрывает да за репей хватается. Отрывает круглые головки мягковатые и себе в уши и запихивает.

Царапают, собаки такие уши девичьи, как когтями раздирает. Зато до самой головы боль доходит. И разум проясняется. И уж не слышно песни прекрасной — только карканье какое-то ободранное.

А Гамают всё на ветке сидит, надрывается. Трясётся у неё грудь пернатая, а лапы всё по ветке перебирают друг за другом. Вроде как к Варе подбираясь поближе. Будто и зубы у той во рту заострились, как у волка стали?

Подскочила Варя на ноги — силы враз появились. От Гамаюна-то зубастого спасаться. Со страху даже камень с земли подобрался.

Бросила его Варя, в рот метя, а попала или нет — и не узнала уже, так быстро ноги прочь её понесли. Прям через кусты, между деревьями, в ветках путаясь. И наверх не глядя — мало ли, сколько там ещё таких сидит.

Сама Варя не заметила, как окончился лес. На поляну Варя выскочила. Шаг не сразу сбавила. Оглянулась только — не бежит ли за ней кто?

Никого опять нет. Только полоса лесная удаляется. Сбавила Варя тогда ход. Притомилась — быстро больно бежала. Отдышаться никак не может. Глядит только — на поляне дерево перед ней. Думала Варя — поваленное, уж больно близко по земле стелется. А ближе подошла — нет же, с корнями в землю уходит, видно силу оттуда пить продолжает.

Что за дерево — непонятно. Ни веток на нём, ни листьев. Только кора бурая, складками, как морщинами пошедшая. А гибкий-то какой ствол! В середине самой так загибается, что кольцо делает. Ни разу такого Варя не видела. Подошла ближе, аккуратно загиб самый потрогала — может, чудится ей? Или мягкий да гибкий наощупь окажется? Нет, твёрдый, как самое обычное дерево. Тепло только под шкурою одеревенелой чуется. Как сердце постукивает.

Обошла Варя кругом дерева непривычного. Вроде и обычное совсем, если кольца не считать. И хочется что-то Варе в кольцо это пролезть. Будто проверить — влезет ли, не застрянет?

Да ну его, с другой стороны. Мало ли, чем окажется. А то в мавками уже дралась. Гамаюн чуть душу её слопать не успела. А вдруг ствол диковинный её и придушить захочет? Но трусихой всё же казаться не хочется. Так что всё равно села Варя прямо на ствол, в сторону чуть от завихрения древесного. В конце-то концов и мавок она одолела, и Гамаюну не далась.

Села и задумалась. В сказках завсегда у героев проводники случались — Волк ли Серый, Баба-Яга ли. А тут… Сама вроде как пришла, сама и ходи. Не ждёт здесь никто, помогать не спешит. Всяк своим делом занимается.

А и ладно. Не вечер ещё — вон только в небе синева всё теплится. И небо само будто от воздуха подрагивает, потрясывается будто холодец оно немного. Смешно даже Варе стало — небу-то чего бояться?

Тут в траве чего-то затрещало, захрустело. Как мышь если бы завозилась. Только мыши не видно почти, а зверяку-то этого — вполне. Размером с кошку примерно. Спинка чёрная, шерстяная. Только двигается не по-кошачьи — неловко как-то, неумело. Будто с боку на бок его заваливает. И сам будто ёлочкой бежит — от уголка к уголку. И всё в сторону Вари направление держит.

Не испугалась она — показалось ей чего-то, что не будет от существа этого опасности большой. А он её уже и выследил — наклонись да руку протяни — до макушки звериной и достать можно.

Приподнял зверёк мордочку из травы. Маленькая такая, с носиком живым, подрагивает. Запах явно чует. Не Варин, видно — мимо Вари всё глядит своими глазками мелкими. На козьи похожими. И вообще голова у зверька козью напоминает — вытянутая, с ушками-листиками, даже рожки небольшие имеются. Тельце только тщедушное и без копыт — пальчики мелкие на лапках видно. И хвостик тонкий, кисточкой кончающийся.

Чёртик маленький. Не похожий на того, которого Варя ловила. Так, анчутка, видно. Бабка всегда Варю учила анчуток не бояться — мол, маленькие, сами тебя боятся. Хотя бабка и всех учила не бояться, что людей, что нечисти. Говорила, дашь слабину — сразу одолеют. А кто духом крепок, того силой не возьмут.

Анчутка вроде на неё и не глядит, так по сторонам лениво озирается. Ушками, как козлёнок натуральный подёргивает. И носик всё сильнее морщит — запах ищет. Приник к земле мордочкой и выслеживает будто кого вокруг Вариной ноги — обходит, значит, осторожненько. Тельцем лохматым шевелит, лапками перебирает, чтобы Вари не задеть.

Вокруг одной ноги походил. Вокруг другой. Не нашёл видно, чего искал. Отошёл, подальше уселся. Боком к Варе теперь. И всё равно не уходит. И попросить вроде как стесняется.

Улыбнулась Варя. Поняла, чего анчутка-то учуял. Оладьи, которыми чёрта Варя заманить хотела, при ней остались. Вот меньшой брат его и выследил угощение. Подумала Варя да и полезла в суму — всё равно самой-то есть не хочется, а чего добру пропадать. Жаль, конечно, что чёрта нормального ими приманить не вышло. Но так чего теперь.

Достала Варя из свёртка два оладушка — пальцы маслом аппетитным сразу покрылись. И подальше от себя на землю положила.

Дёрнулся анчутка. Заходила спинка его ходуном. Глазки малые враз оладушки выцепили. Да не кинулся поскорее к угощению. Ещё внимательнее на Варю посмотрел. Мол, не поймаешь ли, как брата старшого, на верёвку теперь?

А чего Варе анчутку-то ловить? Не он же Велижанку губить вздумал. Так что мелкий ей без надобности. Отодвинулась она только ближе к кольцу стволяному. Показывая, что без надобности ей и чертёнок, и оладушки.

Вроде поверил анчутка. Рысцой маленькой к угощению кинулся. Ручками один оладушек подхватил и, воровато на Варю глянув, назад попятился.

— Ешь, ешь, — улыбнулась Варя. — Питаться-то всем живым надо. Мне не жалко. Ты ж маленький, много не съешь. Может, и большие обижают тебя, куски лучшие себе забирают. А тебе и остаётся вот так выискивать чего осторожно. Или ты притворяешься просто? Тоже ладно — притворяться уметь надо. Чтоб поверили — это ж не просто.

А анчутка вроде слушает Варю, а сам жуёт — торопливо так, щёчки только тёмные надуваются. Лапками поудобнее оладушек переворачивает. Один сжевал, и за вторым сразу кинулся.

— Ещё будешь? — вроде и умилил Варю анчутка. Полезла к суму последний оладий достала.

Да рано видать, расслабилась — только ладонь протянула, как едва анчутка её и не отгрыз!

Нет, не прямо зубами вцепился — но близко, около пальцев самых щёлкнули. И моргнуть Варя не успела, как пропал оладий в лапах анчуткиных загребущих.