Вера Ветковская – Лукреция с Воробьевых гор (страница 8)
— Ну что ж, до завтра! — Он помахал мне на прощание рукой.
— До завтра, — машинально повторила я.
Но на следующий день на факультете не появилась. Просто незачем было. Через два дня зачет. Аська в сессию предпочитает заниматься дома, потому что бабушка и мать обеспечивают ее регулярным и полноценным питанием. Когда комната поступает в мое распоряжение, читалка уже не нужна. К тому же в сессию она становится непригодной для работы. Места нужно занимать с утра. Пришедшие после полудня часто покидают ее несолоно хлебавши.
Итак, я занималась в комнате одна. Даже дверь запирала, чтобы праздношатающиеся не отвлекли. Каждые три-четыре дня папа привозил мне продукты и даже борщ варил. По вечерам заглядывал мой приятель, математик Володя, и выводил меня на часок проветрить.
Вернее, я проветривала непутевого Володю. Чрезвычайное умственное напряжение требовало соответствующей разрядки. И математики разряжались на всю катушку. Сутками они играли в карты, почти не выходя из комнаты и подкрепляя себя только сигаретами и вином.
После этих оргий Володька являлся к нам обуглившийся, с темными кругами у глаз, часто и проигравшийся. Мы с Аськой отпаивали его чаем и по-матерински вразумляли. Володька бил себя в грудь и клялся покончить с картами, вернуться к здоровому образу жизни. Но вскоре снова как в яму проваливался…
Я бродила по темным аллеям с Володькой все равно что наедине с собой. Бездумно, легко было на душе. Прошел только месяц после вечеринки у Лены Мезенцевой. Но этот месяц словно сконцентрировал в себе долгие годы и взвалил на мои плечи стопудовую усталость. Требовалась передышка.
Многие мои приятельницы углядели бы женский умысел и хитрый ход в моем поступке. В том, что я прекратила наши ежедневные прогулки. В романах и кинофильмах мудрые девушки порой так и поступают, чтобы набить себе цену и крепче привязать поклонника, ибо мужчины не любят слишком доступных. Но я для подобных интриг была слишком простодушна. Просто этот напряженный, неправдоподобный месяц лишил меня последних сил. И теперь я наслаждалась покоем, одиночеством, совсем не заглядывая в завтрашний день.
В этот предновогодний день ухитрились втиснуться несколько знаменательных событий — и неприятных, и добрых. Теперь уже и дни наступили насыщенные, а раньше пролетали пусто, как один час.
Я зашла ненадолго в библиотеку сдать отработанные книги и учебники и загрузиться новыми. Едва успела подняться из подвала по крутой лестнице, как на меня набросилась Гонерилья. Напрасно я пыталась отделаться легким кивком и ретироваться. Эта рыжая сатана так и впилась в меня всеми десятью когтями. Она недавно с помощью хны превратилась из иссиня-черной брюнетки в нечто палево-красное.
Год назад Ольга организовала на факультете свой неофициальный семинар, куда по ее замыслу должны были влиться лучшие научные силы, сливки студенчества. Время от времени они собирались в пустой аудитории или на квартирах и читали друг другу доклады, сообщения, а потом обсуждали их.
Несмотря на шумную рекламу, эта затея не вызвала большого интереса. И никто не лез вон из кожи, чтобы удостоиться этой немыслимой чести — попасть на шабаш к Гонерилье. В общаге посмеялись и решили, что для Ольги это всего лишь повод заявить о себе. На факультете у нас была дюжина талантливых ребят, и все они жили в общежитии. Дутых интеллектуалов, натасканных репетиторами сынков, дочек и внуков знаменитостей я не считаю.
— Ты, конечно, слышала о нашем семинаре? — Она сверлила меня своими ястребиными желтыми глазами.
— Еще бы! На факультете только и разговоров, что о вашем семинаре.
— Понимаешь, нас не устраивает тот усредненный уровень, который нам навязывают. — Ольга пропустила мимо ушей мою реплику и начала доверительный разговор. — Наша программа рассчитана на середняков. Да и уровень преподавателей оставляет желать лучшего…
— А меня вполне устраивает, — призналась я. — И сама я как раз и есть тот самый середняк. А уровень каждый устанавливает для себя сам.
— Это верно, верно, — согласилась Ольга. — Но ты на себя клевещешь. Конечно, скромность украшает, но…
И тут она предложила мне сделать доклад по моей курсовой «Поэтика Достоевского» или на любую тему по моему усмотрению. Никогда не предполагала, что в ее голосе может быть столько тепла, участия и понимания. Гонерилья умела лицедействовать, и многие покупались на ее фальшивую ласку.
Это была ее любимая игра: приворожить какую-нибудь простушку, наговорить комплиментов, набиться в подруги. А когда бедняга разлеталась ей навстречу, распахнув объятия, Ольга с каким-то садистским наслаждением ее осаживала, выставляла на всеобщее посмешище, с холодным недоумением напоминала о ее месте, природном убожестве и бескультурье… У нее был целый набор отработанных приемов, унижать людей она очень любила. Наверное, это нужно было ей для самоутверждения.
Когда-то на первом курсе она и со мной это проделала. Мне так хотелось дружить со всеми. Все мои однокурсники казались мне такими необыкновенными, умными и талантливыми. Гонерилья преподала мне жестокий урок на тему «простота — хуже воровства». Я быстро опомнилась и дала отпор, а Аську она топтала долго. Потому что для Аськи Гонерилья была высшим существом из недоступного мира москвичей, куда Аська так стремилась.
Да, я умела давать отпор. Еще как! Но папа учил меня ладить с людьми, даже самыми невыносимыми, не давать волю раздражительности, не грубить. Поэтому я мягко отклонила столь лестное предложение. В марте я собиралась сделать доклад на своем семинаре по Достоевскому, мне этого было достаточно.
Наскоро простившись, я бежала от Гонерильи, украдкой перекрестившись. Потому что верила — встречи с ней сулят только несчастья. Но на этот раз получилось все наоборот. Я тут же столкнулась с Леночкой Мезенцевой.
Она курила у окна и, увидев меня, радостно замахала рукой. При этом искры от сигареты брызнули во все стороны. Ленка никогда не стряхивала пепел, отчаянно жестикулировала, поэтому все ее платья и даже пальто были в подпалинах. Я осторожно приблизилась к ней на безопасное расстояние. У Лены богатый гардероб, а я не могла рисковать единственной серой юбкой и черной водолазкой.
— Ты почему не была вчера на консультации? Игорь спрашивал о тебе, — огорошила она меня.
— Решила, что без этой консультации вполне обойдусь, — пробормотала я.
— И правильно сделала, время сберегла, — одобрила Ленка, норовя стряхнуть на меня новую порцию пепла. — А я давно хотела тебе сказать, Лорик. Наши факультетские Марьи Алексеевны затеяли неприличную возню. Несут всякий вздор об Игоре, будто он морочит тебе голову. Я знаю его много лет. Он замечательный человек и очень ответственный. У него все всерьез…
Тут Лена доверительно коснулась моего локтя, а я ловко увернулась от сигареты и слегка пожала ее руку. Как приятно доброе слово. На душе у меня потеплело. Тем не менее я отвечала равнодушным тоном:
— У нас с Иноземцевым самые невинные отношения. Не знаю, чем вызвана эта буря в стакане воды.
Ленка деликатно промолчала. Потом мы поболтали об экзаменах и ее предстоящем бракосочетании и простились очень довольные друг дружкой. Бывают же люди, которые одним своим присутствием дарят хорошее настроение. Я сама хотела бы стать такой, приносить хоть какую-то пользу людям. Но, увы, это талант, и дается он от природы.
Я открыла дверь комнаты и даже глаза зажмурила от удовольствия: ни души, тишина! Всего пять часов, а сумерки уже подступают, сначала сизые, потом синие и фиолетовые. В комнате особенно уютно, когда горит только моя лампа на столе. Я взобралась с чашкой кофе на широкий подоконник и долго смотрела вниз на безлюдные аллеи, по которым гуляла легкая пороша.
И вдруг — робкий, едва слышный стук в дверь. Сердце — вещун. У нас в общаге никто так не стучал. Обычно колотили нахально и требовательно. Я спрыгнула с подоконника и оглядела себя: потертые вельветовые брюки, папина рубашка. Вздохнула и крикнула:
— Войдите!
Он не вошел, а заглянул, такой неуверенный, виноватый, что у меня сердце сжалось, и тут же начал с извинений: мол, явился без приглашения, но всего на минутку, только убедиться, что у меня все в порядке.
— Ты очень вовремя: Аси нет, «мертвая душа» отсутствует. — Я распахнула руки и оглядела хозяйским взором свои владения. — Очень рада тебе. Проходи, будем пировать.
Кажется, я своей болтовней очень приободрила его. Он сделал шаг от порога и, снимая пальто, сказал с откровенной завистью:
— Как у вас здорово! Хочешь — поменяемся на мою комнату?
— Будешь жить с Аськой и с «мертвой душой»? Довольно пикантное сожительство.
— А ты с моими предками, — не без горечи бросил он.
Я накормила его борщом, не скрыв, что сварил его папа, а сама я ничего не готовлю да и не умею. Игорь с удивлением слушал, с какой любовью я рассказывала об отце.
— Мы, общежитские, редко ругаем своих ро-ди-чей. Обычно вспоминаем их с ностальгией, и вспоминается только доброе. Понятно почему. — В этих словах не было упрека, но он почему-то смутился.
Мы проговорили целых три часа — время, которое я собиралась добросовестно посвятить лингвистическим штудиям. Но и после того, как проводила Игоря до лифта, Реформатский и Соссюр[4] никак не шли на ум. До трех ночи сидела я за столом, глядя не столько в учебники, сколько в иссиня-черную темноту за окном.