Вера Васильева – Любить и мечтать (страница 54)

На три роли — Арманды, Мадлены Бежар и Лагранжа — были назначены два состава. Обычно так не бывает, а если и бывает, то отношения исполнителей между собой иногда становятся непростыми. Ведь это очень сложно — видеть свою роль, которую вынашиваешь как ребенка, в исполнении другого человека. Правда, в данном случае наши взаимоотношения остались доброжелательными и тактичными. Молодые актрисы, назначенные на роль Арманды, очаровательны, прекрасно двигаются, очень выразительно исполняют знойное танго, полное драматизма и сложных па, которые у них выходят как у профессиональных танцовщиц.

Леночка Подкаминская — нежная, легкая, в ней еще не проснулась настоящая женщина, ее Арманда — пылкая, влюбленная в Мольера девчонка, а впоследствии растерявшаяся, виноватая, когда, словно «удар хлыста», на нее падает жесткое слово Мольера: «Шлюха!» В этом крике у Мольера — Ширвиндта столько боли, презрения и жестокой правды. Так крикнуть, так отхлестать лишь одним словом может человек, у которого отняли все: веру, любовь, какую бы то ни было надежду.

В исполнении Юли Пивень Арманда несколько иная. В первой половине роли актриса, умеющая пластически выразить себя, играет искреннюю любовь ее героини к Мольеру. Во второй, когда, не все высказывая Мольеру в свое оправдание, она дает понять зрителю, что ее жизнь с ним сложна, актриса выстраивает свою игру на различных женских полутонах. Арманда молода, он стар, всюду соблазны молодой жизни, и на то, чтобы сохранять верность, нет нравственных сил. На минуту за спиной разгневанного старого мужа она сжимает маленькие кулачки, и в этом жесте столько отчаяния и безысходности… Интересно, что в свое первое появление на сцене Арманда — Пивень больше похожа на маленького гадкого утенка, а позже расцветает в любви.

Вообще, чтобы рискнуть на репетиции и во втором составе предложить свою, пусть маленькую, но другую трактовку роли, надо иметь смелость. Однажды я похвалила Юлю, сказав, что она умница, что это может быть интересно. И тут из ее глаз в мое сердце вонзилось чувство благодарности мне за эту маленькую поддержку. Как же мы все переживаем за каждую минуту своего пребывания на сцене!

Второй исполнительницей моей роли — Мадлены Бежар — была назначена Валентина Шарыкина, уже известная зрителям и по работам в нашем театре, и по роли пани Зоси в популярной когда-то передаче «Кабачок „13 стульев“», принесшей ей любовь зрителей. В своем амплуа мы с ней чем-то похожи. Когда-то обе исполняли лирические роли, иногда пели в спектаклях. Валентина Шарыкина играла в очередь со мной и мою любимую графиню Розину в «Женитьбе Фигаро». Мы испытываем симпатию друг к другу, что помогало нам и во время репетиций «Мольера». Валя очень скромный человек, и когда я сказала ей, чтобы она шла на сцену, в ответ услышала шепот: «Пусть это скажет Юрий Иванович» (наш режиссер), и затем, тихо и беззлобно: «Мне кажется, он меня не любит». Я ей возражала, мне очень хотелось, чтобы у нее не было этого чувства. Ведь подобное мешает артисту на сцене. Да и потом, я думаю, что она ошибалась, ведь режиссеры — они немного сумасшедшие, ничего, кроме созданного на сцене собственного мира, не видят и не чувствуют, и сердиться за это на них невозможно. Режиссеры — рабы своего творчества, своих фантазий, своих видений.

Мы с Валей вместе дошли до премьеры и после окончания всех репетиций внутренне очень сблизились, хотя наша роль Мадлен исполняется каждой из нас по-разному. Мадлен — Шарыкина мне кажется очень женственной, ранимой и более беззащитной, чем моя. Может быть, я ошибаюсь. Поэтому дальше я не буду сравнивать их и описывать, как играет моя партнерша, а просто постараюсь рассказать, как рождалась моя Мадлен.

По ситуации моя героиня — брошенная, когда-то любимая женщина, жена, друг, первая актриса труппы господина Мольера.

Я уже играла с Александром Ширвиндтом брошенных им нелюбимых женщин, и всегда мне было легко страдать на сцене, продолжать любить своего неверного, но такого обольстительного мужа. Не так много у нас актеров, в которых, как в старые времена, влюблялись зрительницы, да и партнерши. Ширвиндта легко любить — он красив, несмотря на возраст, который ему тоже идет, умен, ироничен, всегда живой, внутренне свободный, постоянно импровизирует и на любое свежее проявление чувства на сцене отвечает по-настоящему, поэтому, играя с ним в «Мольере», я не ощущаю, что исполняю роль. Это я люблю его, это я его ненавижу, это я его жалею, это я теряю рассудок от бессилия, невозможности спасти его. И, испытывая в роли Мадлен эти чувства, я играю ее как сильного человека, не жертву, а соратницу.

Получив свою роль, я вспоминала великих людей — А. Коонен и А. Таирова, З. Райх и Вс. Мейерхольда. Эти женщины — единственные в судьбе этих больших художников. То же я подумала и о Мольере: могли быть увлечения, измены, но Мадлен — единственная женщина всей его жизни. Во время репетиций я, Мадлен, являлась слабой женщиной, пока страдала за себя, и это, как мне кажется сейчас, неверно. Я стала сильной, когда поняла, что не смогу спасти его от кровосмесительной любовной связи. Я довольно рано на репетициях почувствовала ужас от одной мысли, что он, Мольер, может жениться на нашей (возможно) дочери Арманде. Проживая этот ужас, я была на сцене почти невменяема, и тут Александр Анатольевич, чуткий к правде, дал мне совет: лишь один раз я должна отдаться отчаянью, истерически проклинать свое прошлое, а дальше, собирая силы, сдерживая горе, уйти из театра и, значит, уйти из жизни.

В этой роли, в маленькой, но емкой сцене я успеваю быть уверенной в себе волевой женщиной, привыкшей сносить удары судьбы, потрясенной горем и ужасом матерью, актрисой, которая расстается с театром, как с самой жизнью. На этой сцене я остановлюсь подробнее, ведь не так часто выпадает счастье за какие-то десять минут пережить богатую гамму чувств.

Я готовлюсь к своему выходу заранее, стою в кулисе и наблюдаю, как мой Мольер тихо, не веря в свое счастье, прикасается к юной Арманде. Он прикасается к ней так нежно, будто вдыхает аромат весны, впитывает в себя ее влюбленность и предельно просто и человечно делится с ней: «Я хочу прожить еще одну жизнь» и через паузу добавляет: «…с тобой». Я слушаю это, вижу его опьянение Армандой, и в мое сердце уже закрадывается боль. Но я — актриса, сколько всего мне уже пришлось пережить с этим сумасшедшим гением Мольером. Я выхожу на сцену — счастливая от успеха, спокойная хозяйка нашей труппы. Застаю Арманду в объятиях Мольера — ах, они, оказывается, репетируют! И учу Арманду театральным жестам. Она уходит, и он, шутя, желая проскочить объяснения, говорит, что хочет жениться на Арманде. Я даже не допускаю мысли об этом, думаю, что он шутит, однако он говорит, что наша с ним любовь давно прошла.

Да, конечно, любви уже нет, но слышать подобное мне больно. Очень больно, но я ничего не выражаю, никаких чувств, и через секунду тоже причиняю ему боль. Легко, как лирическое воспоминание, начинаю: «Ты помнишь, как двадцать лет назад…» и через паузу жестко и трезво заканчиваю: «…ты сидел в тюрьме?» Весь наш диалог представляет собой поединок двух когда-то очень близких людей. Мольер — Ширвиндт хочет, шутя, невзначай проскочить трудные объяснения, а я, Мадлен, делая вид, что это всего лишь его очередное увлечение, пытаюсь увести мужа от этой темы. И ничего не выходит. Я предлагаю ему других актрис — становлюсь циничной сводней. И, видя, как он упрекает меня за безнравственность, кричу с ненавистью брошенной женщины: «Женись на ком угодно, но только не на Арманде!» Нервы не выдерживают, я проклинаю тот день, когда привезла ее в Париж. Опять кричу! Сцена эта похожа на современный скандал, как будто это я (Вера Васильева) впала в истерику, да так, что слышно на весь театр, и он (Ширвиндт) успокаивает меня, не желая публичного выяснения отношений. Он затыкает мой рот, но мои хрипы и стоны продолжаются, он хлопает меня по заду (жест родной, простонародный), прижимает к себе, и я затихаю на его груди. Это он — мой родной, единственный господин моей жизни — во всем гениальный Мольер. Я целую его руки, прошу прощения за невольные чувствоизъявления, говорю, что все хорошо. Он рядом, и больше ничего не нужно, и он очень доверительно, словно успокаивая меня, говорит, что «должен» жениться. Ах! Как это часто бывает, чтобы смягчить удар, мужчина сваливает на то, что это его долг, обязанность, потому что Арманда ждет ребенка.

И тут холод ужаса охватывает меня, почти бессознательно произносятся слова о том, что больше нет сил бороться, я отпускаю его, оставляю театр и навсегда ухожу. И только имя моей дочери Арманды вновь толкает меня вступить с ним в диалог. Я, не говоря всего до конца, внушаю ему: «Арманда ничего не должна знать! Ты понял?»

Вероятно, я ему кажусь невменяемой, ему хочется избавиться от меня, и он толкает меня жестко, как надоевшую собаку, к Лагранжу.

Я рассказываю всю правду этому летописцу театра, которого выразительно играет Андрей Барило (а во втором составе — Евгений Хазов), и, уходя со сцены спиной к двери, которая откроется и обнажит черную глубину (символ небытия), я тихо, точно удивляясь тому, что жизнь-то, оказывается, прошла, говорю: «Лагранж, сегодня я покинула сцену». Последний взгляд в зал, и я исчезаю в темноте, точно сливаясь с ней.