Вера Устюгова – Развод в 50. Я научусь тебя (не) любить (страница 49)

– Степанова Людмила? – еще больше теряюсь от его вопроса, но резко до меня доходит, о ком речь, – Она… никем. А вы кто?

– Я звоню вам из морга, куда поступило тело Людмилы Сергеевны вчера днем, – отчитывается мужчина, – Дело в том, что мы ищем ее родственников. Но брат Людмилы в СИЗО, родителей нет в живых. Из всех последних контактов мы смогли дозвониться только до вас.

– Она мне никто, – жестоко, но мой голос, наконец, обретает уверенность.

Мила мне никто и останется никем в моей жизни. Сумасшедшей девчонкой, из-за которой Кирилл сейчас в коме.

Той, которая не просто так появилась в нашей жизни. Как яд, который медленно, но верно отравлял всю нашу семью.

– А, может, вы все-таки кого-то знаете? – продолжает интересоваться мужчина, – Завтра нужно забрать ее тело из морга. Больше держать не сможем. У нас тут не…

– Нет, не знаю, – перебиваю его, – Извините.

Завершаю вызов, не дождавшись ответа мужчины. Хочу убрать телефон в сумочку, но он опять начинает вибрировать.

На этот раз Валя.

– Оленька, – в динамике раздается плач, – Я только что новости увидела по телевизору… Кирилл…

Я бесконечно люблю и уважаю нашу Валечку, но сейчас ее вой действует мне на нервы.

– Все хорошо, Валь, – спешу успокоить женщину, – Кирилл жив, его прооперировали…

– А я звоню-звоню ему со вчерашнего дня, – продолжает она, – Ой, Олюшка, что теперь будет? Та дрянь мертва, да?

– Да, она умерла то ли в скорой, то ли в больнице.

– А ребенка теперь куда?

Сердце пропускает удар.

Ребенка…

Глава 44

Впервые в жизни хочется курить.

Всегда ругала Кирилла за эту ужасную привычку, а теперь сама, стоит только уловить запах табака в воздухе, иду вслед за ним.

Выхожу на улицу, заворачиваю за угол, прохожу несколько метров по больничному скверу и натыкаюсь на импровизированную курилку – небольшую, среди хвойных деревьев, но хотя бы с лавочками.

На одной их них сидит мужчина. Лет шестьдесят или семьдесят – не разобрать. Курит и так смачно затягивается, что у меня аж слюна во рту появляется.

Это все нервы. Пусть Кирилл только попробует не выжить. Очнется, я ему устрою за все свои переживания.

– Хотите? – неожиданно мужик поднимает на меня взгляд и протягивает пачку с сигаретами.

Киваю и беру одну.

– Спасибо.

Незнакомец подносит к моей сигарете зажигалку. Она загорается, и я тут же делаю первую в своей жизни затяжку.

Оля, пятьдесят лет, первый раз пробует сигареты.

Ожидаемо кашляю от противного горького вкуса, который стремительно захватывает дыхательные пути. Тушу сигарету в пепельнице и выкидываю в мусорку.

Покурила. Хватит.

– В первый раз что ли? – смеется мужик, – Ну вы даете.

– Нервы ни к черту, – зачем-то оправдываюсь.

– А у кого здесь с нервами все хорошо? – спрашивает он, – Тоже ночь не спали?

– Да, мужа оперировали, – сажусь рядом и просто вдыхаю дым от его сигареты. Так намного легче потреблять никотин. Не так горько и обжигающе.

– У меня тоже жену оперировали вчера, – признается незнакомец, и я замечаю, как все веселье в его голосе куда-то испаряется, – Камень в желчном нашли. Сначала отправили на плановую операцию, а ее делают только через полгода. Очередь, будь они неладны. Еще «айболит» ее сказал, что ничего страшного, все живут с этими камнями. Надо ждать, – опять затягивается, – Дождались до экстренной операции.

– И как все прошло? – осторожно спрашиваю его.

Мужик снова подносит сигарету ко рту, и по дрожи в руке я понимаю, какой там ответ.

– Умерла.

Он не плачет. Отвечает так буднично, словно его психика еще не осознала произошедшее. Только тело выдает дикую боль утраты любимого человека.

Сгорбился, непрерывно курит и иногда замирает, как будто теряет связь с реальным миром.

– А у меня муж попал в аварию вместе со своей любовницей, – ничего лучше не придумываю и начинаю делиться своей историей.

Вдруг это отвлечет его. Хотя бы на пару минут.

И ведь помогает.

– О как, – оживает и даже выпрямляется.

– Да, – киваю, – Любовница погибла, а муж в коме.

Мне казалось, что за ночь я выплакала все, но нет. Новые слезы незаметно подступают, и перед глазами тут же появляется бумажный платочек, который мне заботливо протягивает этот мужчина.

– Если жив, нечего плакать, – произносит он, – Мужа любишь?

– Люблю, – всхлипываю, – Знаю, что надо разлюбить, он ведь изменил мне, но не могу.

– Кто сказал, что надо разлюбить? – с усмешкой интересуется незнакомец, – Бабки на лавке у подъезда сказали? А ты слушай больше этих бабок. Они такого иногда насоветуют – волосы дыбом встают.

– А как тогда? Разве можно забыть измену?

– Люди ради любви убивают и умирают, а ты мне про какую-то измену рассказываешь, – заключает мужчина, поднимая во мне волну возмущения.

– У вас, мужиков, все просто, – говорю ему, – Бьет – значит любит, изменяет – забудь и прости.

Не хочется с ним спорить. Все-таки у него проблемы посерьезнее, чем у меня. Но и соглашаться с этой мужской логикой я не могу.

– Все совершают ошибки, – тихо произносит он, – Большие и маленькие. Главное – как мы пытаемся исправить эти ошибки и можно ли их вообще исправить. Если в вашем случае можно и твой муж пытается, точно ничего не потеряно.

***

Философский разговор со случайным знакомым заканчивается на грустной ноте. Ему звонят из морга при больнице, а мне – мои дочери.

И мы расходимся – каждый возвращается в свои заботы и проблемы.

Я оставляю медсестре Веронике свой номер на экстренный случай и уезжаю домой.

Горячий душ, какие-то остатки еды, которые я закидываю в себя по пути, джинсы, свитер и кеды – я больше похожа на робота, чем на человека.

Не помню, как одеваюсь, как беру сумку поудобнее и складываю в нее вещи первой необходимости, если снова придется ночевать в больнице.

Не помню, как еду к своим девочкам, и начинаю соображать только, когда оказываюсь на кухне у Кати.

Передо мной появляются крепкий чай, бутерброды и тарелка супа, но еда не лезет в горло. Делаю маленькие глоточки обжигающего напитка и наблюдаю, как Ульяна расхаживает по кухне туда-сюда.

– Я заберу его, мам, – заявляет мне младшая.

Они все знают. Про звонок Вали и про Федю.

Странно и страшно об этом говорить, но он – их брат. Пусть появившийся на свет при таких обстоятельствах, но родной. И они имеют права знать про его судьбу.