Вера Сорока – Питерские монстры (страница 41)

Алиса подошла к раковине с грязной посудой, достала чашку с трещиной и помыла под холодной струей.

– Мне нужно поговорить с ней. Пять минут ничего не решат. У тебя миллиарды таких минут. И у нее тоже.

– Иди. – Павлины на халатике чуть качнулись. – Пять минут. Но если останешься дольше, будешь жить с нами вечно.

Алиса вошла в комнату Софьи Семеновны. Убрала со стула пачки макарон и муки с большими копошащимися точками внутри. Села напротив.

– Поешь, деточка, – слабым голосом сказала Софья Семеновна, – а то с голодухи не уснешь.

– Софья Семеновна, вы еще хотите жить?

– Нет, милая. Я уже давно не хочу ни есть, ни жить. – Она макнула очередную сушку в чай и стала сосать беззубым ртом.

Алиса сидела напротив, пила чай и больше ничего не спрашивала. Потом взяла Софью Семеновну за руку и обняла.

– Денис вас очень любит.

За Алисой захлопнулась тяжелая дверь. Старуха села на колени молодой уродливой женщине и медленно начала проваливаться в нее, пока не осталась только трость.

Эпизод 20,

в котором омская птица варит пельмени и становится лучше

Омская птица и Павлик вышли из двери, нарисованной на стене, и пошли к девятиэтажкам.

– Опять кто-то кнопки поджег, – разозлился Вингедум. – В этот раз, кажется, не я. Не помню.

Они поднялись на девятый этаж. Прошли мимо пустых баночек из-под сиропа от кашля, мимо переполненного мусоропровода, мимо курящей в кофейную банку компании. Все уважительно поздоровались с омской птицей.

– Ключи-то я в рюкзаке с золотом оставил… – Омская птица почесал хохолок. – Ничего, сейчас исправим.

Он позвонил в соседнюю квартиру.

– Баб Рай, это я, Вингедум.

Послышались тяжелые шаги.

– Опять ключи забыл?

– Опять.

Щелкнул замок, высунулась удочка, на которой висели ключи.

– Она у нас со странностями, – сказала омская птица.

– Сам ты со странностями, – буркнули из-за двери. – А я старая – имею полное право безумствовать.

Вингедум и Павлик вошли в квартиру. К ним прибежала пятнистая кошка и начала тереться о ноги.

Омская птица надел огромные тапочки и прошаркал на кухню.

– Пельмени будешь? – раздался голос.

– Буду, – ответил Павлик, который с самого возвращения из бессмысленности мечтал поесть.

Вингедум достал пиво с короной на этикетке и принес неизданную книгу, завернутую в газету.

– Почему в газете? Может, что-то надежнее найти?

– Здесь столько слоев вранья, что ничего через них не просочится.

Омская птица вздохнул.

– Я от души писал, но книга вышла странная. Каждый раз, когда ее открываешь, вокруг распространяется серость, и зима увеличивается на один час.

Павлик отложил книгу подальше.

– Я не знал сначала, что она такое делает. Показал ее нескольким приятелям, и теперь вот.

– Что вот?

– Зима. До самого апреля.

– А о чем книжка?

– О смерти. Я на писательские курсы ходила. Там говорят, что писать нужно о том, что хорошо знаешь. В чем этот, ну, как его, эксперт.

– Логично.

Они сидели на кухне у омской птицы, пили плохое пиво и разговаривали о хорошем.

– Вингедум, простите… – Пиво придало Павлику храбрости. – А вы он или она?

– Очень ты нетолерантный, дружище. – Омская птица пощелкала клювом. – Да я и сам не знаю. Я двоякая, понимаешь?

– Не совсем, – честно признался Павлик.

– Ну, я создана для разрушения, но стремлюсь к порядку. Наверное, поэтому и город у меня получается такой странный.

– Какое плохое пиво, – ответил Павлик. – Думаю, мы все немножечко такие.

– Двоякие или плохие?

– Да.

Омская птица одобрительно кивнула.

– Иногда думаю, что, если я воплощение смерти, может, мне и не стоит созидать? Каждый ведь должен заниматься своим делом.

– Есть у меня один знакомый, – сказал Павлик, – прирожденный сыщик. Но он этого своего призвания пока не понял и не признал, поэтому мучается очень. А ты вот уже понял и даже признал. Поэтому, – Павлик поднял кружку, – нужно строить город. И пусть он не сразу будет хорошим, зато будет.

– Хорошо, – ответил Вингедум. – Я постелю на диване.

Павлик совсем выбился из сил. Он помнил только, что на пододеяльнике были маки, а на наволочке – воздушные шары.

«Так и надо», – подумал Павлик и заснул, представляя, какой прекрасный получится город у птицы смерти.

Ночью кто-то потряс Павлика за плечо. Он открыл глаза, увидел две светящиеся точки и большой острый клюв.

– Вставай, – сказал Вингедум, – тебе надо бежать.

– Опять эта женщина? – Павлик сел на кровати, озираясь.

– Нет, Оленьки здесь нет. Но я тебя обманула. Тебе здесь нельзя. Если останешься в городе до рассвета, я тебя уже никогда не отпущу.

– Почему?

– Ты мне понравился, – сказала омская птица, и ее глаза засветились еще ярче. – Поторопись.

Омская птица открыл шкаф, в котором находилась железнодорожная платформа. В квартиру влетел смятый бумажный билет, и кошка начала с ним играть.

– Идем, я провожу, – сказал Вингедум. – Только книгу не забудь.

Они снова стояли на платформе и ждали поезд.

– Почему ты решил меня отпустить? – спросил Павлик.

Омская птица не ответила, и Павлик решил, что она и сама не знает.

«Она двоякая», – вспомнил он.