Вера Смирнова – Жизнь, опаленная войной (страница 12)
Командир полка майор Беляков и комиссар этого полка, батальонный комиссар Власов, зная меня по службе в политотделе дивизии, приняли меня очень хорошо. Беляков сказал: «Командиру батареи я уже сообщил, представишься сам. Тебя в батарею проводят». – И дал мне проводника.
Батарея стояла в лесу на оперативном участке Ярцево-Духовщина. С командиром батареи Л.М. Бородиным мы быстро нашли общий язык, и он вскоре в моих качествах убедился. Он всегда впоследствии на меня надеялся и знал, что я не подведу.
В середине сентября 1942 г. батарея заняла огневые позиции в районе Хомичей (деревня Калининской области). Два орудия были поставлены на закрытую огневую позицию, а два орудия – на прямую наводку. Но с закрытой позиции оба орудия частенько бросали в район Чёрного ручья, где шли ожесточённые бои за овладение преимущественных позиций. На мой взгляд, это был нерасчётливый замысел командования дивизии. Здесь все подразделения несли потери, причём неоправданные.
В октябре 1942 г. весь политсостав переводился на единое воинское звание. Мне было присвоено звание лейтенант, а в марте 1943 г. – старший лейтенант. В этом звании и закончилась в последующем моя военная карьера.
Но вернёмся к осени и зиме 1942 г. Однажды я совершенно случайно оказался на командном пункте командира 945-го стрелкового полка майора Белякова. Увидев меня, он сказал: «На стыке двух батальонов находится немецкий ДЗОТ. Он трудно уязвим, и очень из него беспокоят наш передний край. Надо бы его потревожить. Как это можно сделать?» Я сказал: «Хотя и очень опасно, но его можно взорвать, только выкатив орудие на прямую наводку». Беляков сказал: «Надо попытаться». Я ответил: «Хорошо, я доложу об этом командиру батареи, но для этого нужно время». Беляков ответил: «Вам виднее, и я не тороплю». Придя на НП комбата, я ему об этом сказал. Бородин отлично знал этот участок переднего края, он согласился с моим мнением и говорит: «Тебе и придётся выполнить эту задачу».
Ночью мы подготовили огневую позицию, укрытия для расчёта и орудия. А это почти на нейтральной полосе. Пехотинцы были поставлены в известность об этой задаче. Позицию мы тщательно замаскировали. Через сутки, утром на рассвете, мы выкатили орудие на подготовленную позицию. Стали ожидать момента, когда в панораму будет виден этот ДЗОТ. Нам повезло – утро было солнечное. Прежде, чем дать команду «орудие к бою», я решил посмотреть в бинокль и отчётливо увидел, как по траншее шёл фриц прямо к этому ДЗОТу, неся что-то под мышкой, руки в карманах шинели. Я выждал, когда он войдёт вовнутрь и скомандовал: «Орудие зарядить. Огонь!» Сделав три выстрела, я в бинокль увидел столб пыли и дыма. Скомандовал: «Орудие и расчёт в укрытие!» Мою команду выполнили, и как только расчёт бросился в укрытие, в этот момент противник открыл по нам миномётный огонь. Когда обстрел прекратился, я в бинокль увидел, что ДЗОТ разрушен. Вскоре об этом доложили и пехотинцы.
К тому времени я отлично изучил и знал весь личный состав батареи. Все к своим обязанностям относились добросовестно, хотя в батарее почти четверть личного состава – люди, пришедшие из тюрем и лагерей.
Я у каждого по душам выяснял причины их пребывания в местах, как теперь говорят, не столь отдалённых. Например, повар Анохин из Москвы – за нетактичное поведение к иностранным гостям в ресторане, где он работал шеф-поваром. Его помощник М.И. Разгадов (1897 г.р.) – за анекдот. Он был неграмотен. Знал всего три буквы: м, и, р, ими же и расписывался. Он любил рассказывать анекдоты. А суть анекдота состояла в следующем: «Эй! Мордва! Куда поехал!? – На базар! – Чего купить? – Мука! – Мне купишь? – Ладно. – А не обманешь? – Можно…»
По его рассказу, этим анекдотом якобы он наносил оскорбление мордовскому народу.
Блинов – уроженец Калининской области. Работал бригадиром в колхозе. Осуждён за вредительство, которое состояло в том, что кто-то из его противников зимой облил водой рабочих быков. Многие из них вышли из строя. В батарее он был ездовым. За его добросовестность мы с командиром батареи назначили его старшиной батареи.
Заряжающий орудия Потёмкин работал председателем ДОСААФ, затем (с его слов) – председателем райисполкома. Был осуждён на 10 лет в 1938 г. за срыв посевной кампании в установленные сроки.
Замковый, а затем, разведчик-наблюдатель Сайко судим за хулиганство. Он за это был осуждён неоднократно.
Ездовые Лисицын и Уразов из Челябинской области судимы за конокрадство. Эти факты соответствовали, так как, будучи в батарее, они умудрялись воровать сено с ДАПа. За что мы с комбатом чуть не погорели. Спасло нас то, что меня уже хорошо знало некоторое начальство из управления дивизии, в том числе – прокурор дивизии Маслов. Но Лисицына и Уразова приказом по дивизии направили в один из стрелковых батальонов. Дальнейшая их судьба мне неизвестна. Когда они уходили из батареи, прощаясь со мной, они сказали: «Если останемся живы, мы после войны всё равно будем воровать. Мы ведь конокрады».
В батарее были прекрасные люди, настоящие патриоты. Это сельский учитель Евстафьев – командир орудия, его наводчик Касаткин, разведчик-наблюдатель Карташёв, связной Лютиков, командир орудия Немцев. Последний, находясь вместе со мной на прямой наводке по выполнению особого задания, допустил оплошность и потерял ногу, наступив на мину. Хотя он об этом отлично знал, что здесь мины. Дерево, которое упало на минное поле, нельзя было трогать. Но он решил его вытащить и поплатился. Но это было неумышленно. Он был лучшим командиром орудия.
Я знаю, что в 1937-38-х гг. невинные люди страдали от репрессий. Я собственными глазами видел это на своей родине.
В 1937 году, по окончании 7 классов, я поступил на работу счетоводом конторы «заготшерсть», но потом, по просьбе заведующей бюро ЗАГС Калмыковой, я перешёл на должность делопроизводителя Акшинского районного бюро ЗАГС. В это время оно располагалось в одном дворе с милицией. Там была тюрьма. В ней мест не хватало для арестованных, и вторую половину помещения бюро приспособили под тюремную камеру. В ней я видел знакомых мне людей, в том числе, работавших на руководящих должностях. Там сидел и дальний родственник моей мамы А. Утюжников – директор гослесхоза.
В 1938 году были арестованы 1-й и 2-й секретари Акшинского райкома ВКП (б) Бутарин и Салтыков, председатель райисполкома Горьковенко и начальник райотдела УНКВД Ермаков. А как производились эти аресты, я узнал уже после войны. О них рассказал мне отчим и секретарь райкома А.Н. Фёдоров, который ранее работал в органах милиции вместе с моим отчимом.
Об одном случае я умолчать не могу. В конце 1937 года, как рассказал отчим, группу работников УНКВД и милиции вызвали в райком партии. Представитель областного управления НКВД и сказал: «Сегодня ночью в вашем районе будет арестована большая группа врагов народа. Согласно полученных вами списков». Им приписывалось участие в заговоре, так называемого «Ононского движения». Когда отчиму дали список, он сказал: «Я не могу арестовать этого человека, потому, что он мой свояк». Это был Кибалин Исаак Георгиевич – муж сестры моей мамы Евгении Дмитриевны (девичья фамилия Утюжникова). При этом он сказал, что он больной, парализован, да к тому же он – красный партизан. «Передайте ваш список соседу, а его – возьмите себе», – ответил этот представитель с красными петлицами.
В списке, принятом у соседа, оказалась одна фамилия – Бронников. Иван Бронников – бывший работник милиции, уволен из органов и, вернувшись в родное село Тахтор, работал бригадиром в колхозе им. Сталина. «Возникать, – сказал отчим, – я не стал, чего доброго и меня туда же». Ночью они с милиционером Дементьевым выехали в Тахтор. Утром, на восходе солнца, подъехали к дому Бронникова. У ворот стоял конь под седлом, а сам Иван умывался на крыльце. Увидев отца, он спросил: «Матвей, ты не за мной ли?» «Я, – говорит отчим, – за тобой, Иван». На что тот ответил: «Повезло вам, конь под седлом, я хотел удрать в Манчжурию». Они зашли в дом. Позавтракали с ним, выпили по чарке крепкого и поехали в Акшу. Так состоялся арест, а за что, так и неизвестно.
Но вернусь к дяде И.Г. Кибалину. Его арестовали, более года сидел он в тюрьме. О допросах он, по рассказу, не имел права болтать. Совершенно больного, потерявшего сознание, его выпустили за ворота тюрьмы. Чисто случайно мимо тюрьмы шла на работу его сестра. Увидела его, сидящего на скамейке, и забрала домой. Выходила, и в феврале-марте 1939 года он вернулся домой к семье. А мой отчим в конце 1938 года из органов был уволен, но как ему удалось избежать ареста, он не мог сказать. И стал он работать зав. райкомхозом.
Арестованы были работники милиции: Александр Данилов, его брат Владимир (работал в колхозе), Семён Силинский, Григорий Бронников, начальник милиции Чайкин.
Но вернусь снова к деятельности полковой батареи 76-мм орудий, где я был замполитом. В район Хомичей, где два орудия находились на прямой наводке, прибыли командир взвода разведки полка и его заместитель по политчасти для изучения переднего края противника с целью «взять языка». Спустя несколько дней, была поставлена задача и нам. Нужно было орудиями с закрытой позиции обстрелять один из участков переднего края противника, то есть, отвлечь внимание, а одним орудием прямой наводкой обстрелять ДЗОТ, который будут штурмовать разведчики.