Вера Ро – Балерина для отца-одиночки (страница 3)
Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Но ее твёрдый голос останавливает меня.
— Я не внушаю ему ничего, кроме уверенности в себе. Которая ему, кстати, очень нужна! Танцы — это не про «летать». Это про дисциплину. Про работу. Про умение владеть своим телом. Это спорт, который развивает координацию, выносливость, мышцы. Это искусство, которое учит слышать музыку и чувствовать партнера. Какая разница, в футбол он будет гонять или танцевать вальс, если это сделает его выносливым, сильным и счастливым?
Я оборачиваюсь. Ее слова бьют точно в цель. Ведь именно этого я для Ярика и хочу. Но танцы…
— У Ярика природное чувство такта и отличный слух, — понимая, что завладела моим вниманием, продолжает Олеся. — Он очень способный мальчик. Очень!
— И откуда же вам это знать? — настороженно прищуриваюсь я. — Вы уже проводили с ним смотр без моего согласия?
Олеся на секунду заминается. Но мне этого достаточно.
— Вот, значит, как… — чувствую, как красная пелена застилает глаза. — Вы не только втерлись в доверие, вы еще и проводили занятие с моим ребенком без моего на то согласия. Вы не имели на это никакого права!
— Я… Да, вы правы, — она на миг виновато опускает глаза, а ее щеки очаровательно алеют румянцем.
Боже, Клим, что еще за «очаровательно»? — мысленно даю себе подзатыльник я.
— Это правда получилось спонтанно… — продолжает оправдываться Олеся. — Я всего лишь хотела оценить его возможности. И да, я не имела права проводить с ним полноценные занятия, поэтому и дала визитку! Для вас! Чтобы вы пришли, и мы могли обо всем поговорить. Как цивилизованные люди.
Она снова смотрит на меня с вызовом. Красивая, гневная, уверенная в своей правоте. И эти ее последние слова — «цивилизованные люди» — звучат как пощечина.
Сжимаю визитку в кулаке так, что края врезаются в ладонь.
Да о чем мы спорим вообще? Это мой сын. И решение остается за мной.
— Нам не о чем говорить. И я очень надеюсь, что вы поняли меня с первого раза.
Не дожидаясь ответа, я резко разворачиваюсь и ухожу.
Глава 4
Стою посреди пустого тротуара, вся дрожа от несправедливости и отчаяния. С силой сжимаю кулаки, так, что ногти впиваются в ладони. В ушах звенит.
Да как он смеет? Этот заскорузлый, недалекий мужлан! Деспот! Самодур! Эгоист! Он не видит дальше собственного носа и своих идиотских допотопных преставлений о мужском и женском! Его сын горит, у него настоящий талант, а он… он хочет затушить этот огонь, заточив мальчика в темнице своих предрассудков!
Разворачиваюсь и заходу обратно с студию, но иду не в зал к детям, а в свой кабинет. Захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной и закрываю глаза, пытаясь отдышаться. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать.
Наливаю себе стакан воды из кулера, но руки трясутся так, что я расплескиваю половину. Пью большими глотками, пытаясь проглотить ком ярости, застрявший внутри.
«Цивилизованные люди», — мысленно усмехаюсь я.
Черт. Надо было держать себя в руках, не уподобляться ему. Но этот взгляд свысока, эта уверенность, что он знает, что лучше для его ребенка…
Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.
— Лесь? Ты там?
Это Таня. Занятие уже закончилось? Сколько же я здесь стою?
Открываю дверь. Она заглядывает ко мне с горящими от любопытства глазами.
— Лесь, а что это был за бог войны? Твой бывший?
— Бывший? С чего ты взяла? — удивляюсь я, не понимая логику подруги.
— Ну вы так ругались, что между вами летели искры … — мечтательно тянет она и уточняет со знанием дела: — Настоящая химия!
Смотрю на нее, не веря собственным ушам. Химия? Искры? Она что, совсем с ума сошла?
— Тань, это был отец Ярика Ломакина, — вздыхаю я. — Помнишь, того мальчика за окном?
— Да ты что? — всплескивает руками Таня, хватаясь за сердце.
— Угу, — многозначительно киваю я. — Пришел, чтобы сообщить мне, что танцы — это не мужское дело и что я аферистка, которая пудрит мозги несчастным детям, чтобы выкачать из них деньги. А еще чтобы я не думала даже дышать в сторону его сына, — утрировано пересказываю я наш короткий, но содержательный диалог.
Лицо Тани вытягивается. Любопытство сменяется сочувствием.
К сожалению, мы сталкиваемся с этим слишком часто.
— Иди сюда, — не дожидаясь моего согласия, она заключает меня в свои объятия. — Мне так жаль, Лесь. Правда.
— Мне тоже.
— Но что поделать, родительское право. Придется смириться.
— Смириться? — я вскидываю голову, выпутываясь из кольца ее рук. — Тань, ты же видела этого мальчика. Ты видела, как он двигается? Как у него горят глаза? А этот… этот самодур хочет пресечь все на корню. Это просто несправедливо!
Таня не спорит, лишь понимающе кивает. Что тут еще сказать?
Весь вечер я нарезаю круги по своей квартире, словно тигр в клетке. Взгляд снова и снова цепляется за полки с многочисленными кубками и медалями. За фотографию, где я, еще совсем юная девочка, стою у станка, выполняя упражнение, с сияющими от счастья глазами. Сколько таких, как Клим Ломакин, я повидала на своем пути? Сколько раз слышала эти и многие другие, порой нелепые и смехотворные, аргументы? Но никогда это так сильно не задевало меня за живое.
Было в его словах, его гневе, нечто такое… Очень-очень личное.
Может дело не только в предрассудках? Может им движет что-то другое. Что-то… болезненное, пугающее, триггерное.
«Он упадет, получит травму, а вы возьметесь за следующего…» — в памяти всплывают его слова. И звучат они до боли знакомо.
Уж кому, как не мне знать все о травмах и преждевременном списание в утиль?
На следующее утро я просыпаюсь с тяжелым камнем на сердце. Иду на работу без всякого энтузиазма. А точно в половине второго за стеклом снова вижу его.
Ярик.
Стоит, как обычно, на том же месте. Но в его позе больше нет прежней настороженности.
Заметив меня, он едва заметно улыбается и кивает в знак приветствия. Сердце пропускает удар. Это вот ему я сейчас должна сказать чтобы больше не приходил?
— Привет, Ярик. — здороваюсь я, выйдя к нему на улицу.
— Здравствуйте.
— Ярик, — я присаживаюсь перед ним на корточки. — Вчера ко мне приходил твой папа… — и по тому, как мальчик испуганно распахивает глаза, я понимаю, что он об этом не знал. Строгий папа не удосужился провести беседу с сыном? Я тяжело вздыхаю. — Ярик, он… он пока против. Но знаешь… — я делаю последнюю, отчаянную попытку. — Может быть, мы можем поговорить с твоей мамой?
Ярик мгновенно меняется в лице. Его взгляд гаснет, а плечи опускаются. Он смотрит куда-то мимо меня, в пустоту.
— У меня нет мамы, — говорит он тихо и ровно, без всякой интонации, и, пока я судорожно хватаю ртом воздух, оглушённая новой информацией, добавляет: — Папа, наверное, прав. Мне не стоит заниматься танцами.
Глава 5
Переворачиваю очередной блинчик на сковородке, стараясь, чтобы он получился идеально золотистым, как любит Ярик.
Сегодня я взял день работы на удаленке, чтобы побыть рядом с сыном, отвести его в школу, забрать после и может быть куда-нибудь сходить. Поймать последние теплые деньки и немного развеяться.
— Завтрак готов! — объявляю я бодрым тоном, выкладывая стопку блинов на тарелку.
Ярик появляется в дверях кухни и плетется к столу. Молча садится, берет вилку и начинает ковырять самый верхний блинчик.
— Как спалось? — пробую я растормошить его. — Что-нибудь снилось?
— Нормально, ничего не снилось.
— Тоже хорошо, значит сон был глубоким. Вкусно? — взглядом указываю на его тарелку.
— Да. Спасибо, папа, — кивает Ярик.