Вера Прокопчук – Чашка кофе с ликером (страница 2)

Если уж говорить правду до конца, муж мадам спутался с кухаркой; все улики указывали именно на нее, но увы! мадам была не в силах признать сей факт. Это оскорбило бы ее гордость: как? – ее, даму из хорошего общества, с корсетом и турнюром, с английскими ботинками и французским прононсом, променяли на Маланью Свиньину! Это унижение, после которого только и остается, что с изменившимся лицом бежать к пруду. Который в глубине темной аллеи. Поэтому она предпочитала искать виновницу ее страданий не там, где она была на самом деле, а там, где ей казалось менее унизительно. Поэтому:

– Не смейте отрицать! – взвизгнула мадам, – я не потерплю вранья!

Но и Зина была не совсем уж монастырской белошвейкой; душа ее вскипела от клеветы. Поняв, что в лице мадам она имеет дело с особой не вполне адекватной, она решилась на импровизированную месть. Отрицать поклеп, на нее взведенный, было бессмысленно, поэтому Зина встала в позу и вскричала патетически:

– Да, мадам! Наша любовь взаимна и благородна! Он любит меня, любит всем сердцем, а вас презирает, он говорил мне об этом тысячу раз! Вы можете изгнать меня из своего дома, но вы не сможете изгнать мой образ из его сердца!

– Как вы смеете, – задохнулась Кукушева.

– О да! – Зиночка вошла в роль. Вспомнив, что как-то смотрела в театре пьесу Лопе де Вега, она добавила крещендо, – его я всей душою обожаю, а он меня, и нет позора в такой любви!

– Вон!!! – взревела мадам.

Однако, уложивши в чемодан последние вещи, Зина вдруг поникла головушкой. Ее гордая поза сломалась; презрительно-холодное выражение ее лица сменилось совершенно беспомощным, и рухнув на стул, она зарыдала.

И тут в дверь поскреблись.

В дверях стояла горничная Нютка, с вороватым видом.

– Письмецо вам, барышня….

Не поднимая головы от стола, Зиночка сделала рукой лебедя, как бы говоря: ах, я так разочарована в жизни, что мне уже ничего, совсем ничего не нужно!

Нютка же, склонившись к ней, горячо зашептала:

– Да не убивайтесь вы так! Может, ничего еще и не потеряли. Даже наоборот…

– То есть? – подняла голову Зина.

– А то! Через неделю барину наскучит Малашка, и что тогда? он бы к вам полез, и что бы вы стали делать?! Уж лучше сейчас убраться подальше… Вот – выпейте рюмочку, полегче станет.

Хрустальная рюмочка, поданная рукой Нютки, замерцала перед мутным от слез взором Зиночки, подмигнула искоркой…

– Что это? – слабым голосом молвила Зина.

– А это ликерчик, барышня. Из хозяйских запасов. Хозяин ужасно его обожает. Ну, я и подумала – вам лишним не будет…

Зина опасливо понюхала рюмку, пригубила, и, наконец – была не была – выпила всю.

Сразу стало спокойнее на душе. Мир был чудесным, вполне симпатичным, а какие-то мелкие людишки вроде мадам Кукушевой – незначительными, как тараканы. Она посмотрела на Нютку.

Нютка оказалась красавицей. Золотистые волосы, точеный носик, милые глаза.

– Нютка, а ты красивая такая, – произнесла Зина не совсем твердым голосом, – ты себя подороже цени, таких красивых мало…

Нютка, заулыбавшись, снова сунула конвертик, приговаривая:

– А письмецо-то прочтите, может в нем что хорошее…

Зина разорвала конверт, прочла письмо, просветлела лицом… и с радостным вскриком бросилась Нютке на шею. Что было для Нютки слегка неожиданно, ибо поперек всяких правил субординации, но в целом вполне приятно.

***

Для тетушки Варвары появление Зины в обществе Дмитрия оказалось просто шоком.

– Ах, Зизи, – кудахтала она, – я так рада… но что же Лео? Я передала ему твою телеграмму, и он обещал тебя встретить, я думала, он тебя привезет…

– Но его не было, ма тант, – возразила Зиночка, – я попала сюда лишь благодаря любезности Дмитрия Сергеича…

– Ах, благодарю вас, гран мерси, вы так любезны, – тетушка пребывала в смятении, – но что же Лео? Лео! Ах, извините! – и она, бросив Зину и Дмитрия, бросилась искать Лео.

– Ну, не смею вам больше мешать, мадемуазель, – откланялся Дмитрий с игривой улыбкой, – желаю удачи.

Зина уже горько пожалела, что отказалась от приглашения господина Протасова на чай – у нее зародилось подозрение, что у Варвары Семеновны ее чаем с дороги напоить никто не собирается…

Впрочем, она ошиблась. Через полчаса чайный стол на веранде за домом был накрыт. Варвара потратила эти полчаса на поиски Лео (он нашелся в удаленной беседке в обществе Мими, о коей мы поведаем читателю чуть позже). Затем последовали выяснения отношения с сынком, который уверял свою маман, что он вообще не слышал ни о каком приезде никакой родственницы. Когда его уличили в том, что он все слышал, он стал уверять, что потерял телеграмму и не мог вспомнить, в какой день она приезжает, и наконец, готов был уже признаться, что ему было просто лень, но не успел, ибо:

– Но мадам, ведь она в конце концов благополучно добралась, не так ли?

Эти слова медовым голосом пропела стоящая рядом с Лео девица – та самая Мими, ибо именно так все звали Капитолину Юрьевну Сорочаеву, племянницу хозяина особняка. Видимо, она заглянула к Лео в гости поговорить о политике, а вы что подумали. И, поджав губки, добавила небрежно-назидательным тоном:

– Ну в самом деле, стоит ли так бранить Лео? В конце концов, все живы, правда? Может, пойдем чай пить, кажется, уже самое время?

– Да, конечно, – вздохнула Варвара Степановна. Ей хотелось дать Мими оплеуху, хотелось вышвырнуть ее, как шелудивую кошку, а почему хотелось – она сама не знала.

– И в самом деле – пойдемте на веранду, там уже самовар принесли, – молвила она, думая: «И что я цепляюсь к девушке?».

– И где же тут наша милая Зизи? – воскликнул Лео весьма развязно, заходя на веранду, где уже был накрыт чайный стол.

Зина, стоящая возле кадки с жасмином, спиной к нему, обернулась с грацией пумы. С презрительным вниманием осмотрела его внешность: сочные, яркие губы, а над ними усишки, напоминавшие два закрученных кверху перышка. Смерила его взглядом с головы до ног: нагловатый избалованный красавчик, но мы видали наглецов и понаглее…

– Я предпочла бы, чтобы ко мне обращались «Зинаида Артемьевна», – отвечала она, мило улыбаясь, но ноздри ее раздувались, и весь вид ее говорил, что она не прочь сварить Лео живьем.

– А ты здорово выросла… с того времени, как у нас гостила последний раз, – пробормотал Лео.

– Да, я сильно изменилась, – усмехнулась Зина.

Возникла пауза. И в этой паузе Варваре Семеновне почудилось что-то зловещее, а что – она сама и не поняла…

И когда неделю спустя случилось нечто из ряда вон выходящее – даже рассказывать о таком… это просто неприлично в кругу порядочных людей… Ибо как можно назвать приличным, когда почтенная девица из хорошего семейства пытается отравиться, и мало этого, даже не оставив трогательной записки «Никто меня не понимает…»? – Варвара Степановна сказала себе, что она нечто подобное предвидела, а почему предвидела, она сама не знала – просто атмосфера на даче была какая-то предгрозовая.

Впрочем, не будем торопить события. Ибо неделя еще не прошла, а прелестный, безмятежно-лирический вечер разлит над поселком Саврасово, солнце клонится к закату, и два обитателя протасовской дачи одновременно скребутся перышком, делая записи в дневники. Да-с, дневники в конце 19 века были делом серьезным, как же без этого – социальных сетей еще не изобрели. Итак, запись номер один:

«У меня такое чувство, словно жизнь начинается заново! Из окна моего мезонина прелестный пейзаж, и небо у горизонта напоминает ленту абрикосового шелка, которая струится и опадает…. Это так волнует мою душу!»

И теперь запись номер два:

«Закат утекает за горизонт нежнейшим абрикосовым сиропом, и странное волнение охватывает мою душу! В моем возрасте пора перестать быть романтиком, но почему я снова и снова вспоминаю, как изящно она обернулась и улыбнулась мне напоследок этой тихой, чуть шаловливой, таинственной улыбкой? Эта девушка, что появилась сегодня, так мила и так необыкновенна, что странно заныло сердце, словно обещая перемены…»

Ну и ладно, господа. Перемены так перемены! Спокойной ночи.

***

Щелчок – удар ракеткой по волану. Еще щелчок. Смех. Волан летит влево, отбила! Еще подача… Наконец, Зина пропускает удар.

– Ах, Верочка, ты совсем меня загоняла!

Зина, вся красная от жары и усилий, тяжело дыша, вытерла пот со лба, поправила прядь, выбившуюся из прически. Двенадцатилетняя Верочка, не пропустившая ни одной подачи, была свежа как ландыш. Тетя Варвара и ее соседка Алесандрина Арнольдовна Полежаева, сидящие на веранде за чаем, снисходительно наблюдали, как Зина и маленькая Верочка – играют в волан на залитой солнцем песчаной дорожке.

Солнце слепило, легкий ветерок был душистым и благоуханным. От сосен пахло хвоей и янтарной смолой. Но вид у Зиночки был замученный.

– Может, пойдемте в комнаты, вы на рояле сыграете? – в голосе Верочки прозвучало сострадание.

– Ах, пожалуй, – согласилась Зина, – приобняв Верочку за плечи. – Пойдем, душенька, и на рояле поиграем, и чаю спросим. Кстати, я все хотела тебя спросить: ты какие книжки любишь?

– Про сыщиков, – отвечала без запинки Верочка. – А вы любите про Ната Пинкертона?

Дачная жизнь была беспечна и прелестна. Прогулки за грибами в чудесный сосновый бор, варка варенья, купанья, променады на станцию… А вечерами – ноктюрны Шопена – они буквально таяли под пальчиками Зины. Ах, когда в распахнутое окно заглядывает луна, а ночной ветер колышет занавеску, звуки музыки так притягательны, что на них слетались все – и чудесный спаситель Зиночки Дмитрий Протасов, и его папенька, и застенчивая девушка Лилия – старшая сестра Дмитрия. И даже высокомерная Мими снисходила до того, чтобы посетить соседей и оказать честь трудам Зины.