Вера Платонова – Последняя роза Дивеллона (страница 2)

Пятеро тиульбов стояли напротив трона, все как на подбор высокие и широкоплечие, с лицами, заросшими жёсткой щетиной за время пути в Долину роз, – и то, что видел он, ему не нравилось.

– И кто же из вас Айволин Дегориан? – нахмурившись, спросил он, понимая, что ни один из прибывших чужеземцев не имеет знаков власти на своей одежде.

Темноволосый тиульб с Т-образным шрамом на левой щеке сделал шаг вперёд и взял слово:

– Король тиульбов Айволин Первый сейчас возглавляет отряды, что бьются с аторхами у подножия Лысой горы на границе Демарфы и Солоса…

– Как зовут тебя? – прервал его король.

– Килиан Борх, ваше величество. Я правая рука короля, и только мне он доверил сопроводить вашу дочь в Излаумор. И это лично отобранные мной закалённые и опытные воины, которые обеспечат принцессе безопасность в пути. – Он указал на других четверых воинов.

Иммерион поднялся на ноги и, поддавшись порыву гнева, воскликнул:

– Я отдаю Дегориану, простолюдину, силой и хитростью заполучившему трон тиульбов в свои руки, самое ценное, что осталось у меня и моего народа, последнюю розу Дивеллона, а он не утруждает себя лично явиться за ней? Какое оскорбление! В Иммериль течёт кровь ведов и многих поколений королей Долины! И ваш безродный властитель должен ценить оказанную ему честь!

Борх при этом не выказал ни малейшего замешательства или попытки оправдать своего правителя, более того, он проявил ещё большую наглость, произнеся:

– Мы можем оставить вашу дочь вам, владыка Иммерион, и сейчас же покинуть Долину Роз. Мы можем перед этим даже принести свои извинения. Но когда у ваших ворот встанет орда аторхов, ни один тиульб не придёт вам на помощь. Надеюсь, вы тоже это понимаете.

При этих словах он легко коснулся широкой ладонью рукояти меча, что висел у него на поясе.

– … Дегориану, простолюдину… – донеслись до меня, стоявшей за дверями зала, слова отца.

Меня отдают простолюдину! Обычному человеку! Принцессу Дивеллона – простолюдину!

Кровь прилила к лицу. Вереск дёрнула меня за руку и открыла двери, буквально втолкнув меня внутрь.

– Преклоните колени и опустите глаза, тиульбы, – не меняя своего ворчливого тона, но гораздо громче обычного сказала она. – Идёт та, на кого вы не достойны бросить даже одного взгляда.

В серебряном длинном платье, окутанная золотой сеткой с головы до ног, я ступила в комнату, сохраняя величие поступи и прямую спину.

Пятеро мужчин не пали ниц, но склонили головы в знак уважения невесте своего короля.

Отец приблизился ко мне и крепко обнял, сказав на ухо лишь: «Прости меня, дочь».

– У тебя не было выбора, я знаю, – ответила я тихо, до конца не веря своим же словам. Неужели правда другого пути не нашлось?

Вереск распорядилась вынести многочисленные свёртки, корзины и сундуки с моими вещами и приданым, но Борх и тут вмешался:

– В Излауморе есть всё, что понадобится госпоже, она не будет ни в чём нуждаться, но поедем мы налегке. Чем меньше будет внимания к процессии, тем безопаснее для её высочества. Но для начала я хотел бы убедиться, что мы забираем с собой именно королевскую розу, а не простой полевой цветок. Поднимите вуаль, принцесса! – обратился он ко мне.

Я выждала паузу, чтобы наглец не думал, что я буду выполнять все его пожелания сию секунду, тем более подобного оскорбительного рода. И взглянула на отца: тот медленно кивнул мне, прикрыв глаза. Тогда я неторопливо взялась одной рукой за край вуали, которую Вереск с таким тщанием прикрепляла к волосам, другой – вынула заколки. Золотая сеть упала к ногам, открыв взглядам густые локоны светло-сиреневого оттенка, точно такого же, что имели розы из нашего сада. Они, как и я, были последними в мире из тех, кто хранил в себе отголоски рода первых светлых ведов.

– Достаточное доказательство? – спросил отец Борха.

– Более чем. – Он невольно склонил голову, поражённый увиденным.

Глава третья. Неожиданная встреча

Зима в моей родной Долине отличается от зимы в остальном мире. Я знаю это по рассказам тех, кто был в других государствах. Наша зима особенная, она не обижает живых существ. Ни один человек не замёрз насмерть в Долине Сиреневых Роз. Бывает, что вода в деревянной кадке, которую забыли занести в дом, промёрзнет на всю толщину, да так, что кадка потрескается; а выпивоха, что перебрал вина в питейной и улёгся посреди улицы, утром встанет, отряхнётся и, поёживаясь, побредёт домой. Говорят, что она не трогает только своих, но ни об одном замёрзшем у нас чужаке мне тоже слышать не доводилось.

Тиульбы притащили к Великому дому уродливую одноместную повозку, которая выглядела так убого, что даже глядеть на неё мне было оскорбительно. Моя собственная зимняя колесница, обитая мехом, с подножкой из резного тиса, стояла неподалёку, затейливо украшенная, лёгкая, изящная, тёплая.

Но Борх был непреклонен и здесь. Что толку от хвалёных закалённых воинов, если они то и дело приговаривают о какой-то опасности? Неужели тиульбы так трусливы?

Перед тем как мне ступить на подножку этого чёрного сундука, годного больше для перевозки прогорклого масла, чем людей, старая Вереск не выдержала и схватила Борха за рукав:

– Позволь мне с ней поехать! Я не доставлю хлопот, вы меня даже и не заметите!

Но тот, не меняя интонации, ответил, как и прежде на все просьбы, своё одинаковое «нет».

Тогда Вереск выкинула вовсе удивительную штуку, которой никто от неё не ожидал. Она ловко вынула из моей головы золотую острую шпильку, слегка задев кожу, и оцарапала ей руку Борха, который занимался тем, что распрягал свою лошадь, чтобы поставить её в пару с той, что повезёт мою колесницу. Тот от неожиданности дёрнул локтем и ударил старуху в грудь. Вереск отшатнулась, и её подхватило на руки несколько человек. Я не сдержала крика ужаса и подбежала к ней с тревогой, что тиульб зашиб её насмерть. Много ли нужно дряхлому человеку?

– Ты что творишь, старая? – крикнул Борх, ошалело глядя на неё.

А Вереск старыми, скрюченными пальцами творила знаки, о смысле которых никогда мне не рассказывала.

– Раз не дал мне её сберечь, теперь это твоё дело. Я увязала тебя с ней. Коль с девочкой случится что – твой конец наступит быстро.

– Уезжаем! – крикнул Борх, делая вид, что не принял всерьёз случившееся, но было ясно, что слова Вереск произвели на него впечатление. По крайней мере, я углядела в его взгляде смятение, быстро сменившееся показным равнодушием. Но меня с детства учили замечать всё, что можно увидеть глазами. И немного догадываться о том, чего увидеть глазами нельзя.

Народу у крыльца столпилось много: откуда только узнали, что меня выдают за тиульба? Пятеро иноземцев жителям Долины не пришлись по душе. Все видели тяжесть моего положения, ибо это чувство висело в воздухе, словно меч, подвешенный на волоске.

Тем унизительнее было, согнувшись в поясе, проталкиваться внутрь убогой колесницы, где были набросаны меховые одеяла, такими же одеялами меня кто-то укрыл сверху. В ногах у меня стоял небольшой ларец с ведовскими снадобьями (не все из них я понимала и знала) и недавно сорванной сиреневой розой. Мужчины, кроме Борха, ехали верхом. Тот же занял небольшой приступочек на моей колеснице, чтобы править лошадьми.

– Куда везут нашу принцессу? – переговаривались в толпе. – Куда её везут?

Я услышала властный отцовский голос, который призвал людей к спокойствию. Лошади, запряжённые в мою горе-колесницу, тронулись с места. Кто-то запустил камнем в нашу процессию, и тиульб, ехавший от меня по правую руку, громко выругался. Они пришпорили коней. Меня качало, как в очень быстрой колыбели, благо меховые одеяла не позволяли телу больно биться о стенки экипажа. Узкое окошко, больше похожее на бойницу в башенке, не позволяло наслаждаться видами Долины, хотя я надеялась на это последнее утешение, да и света давало ровно столько, чтобы можно было различать: день сейчас или ночь.

Было темно, тесно и безысходно. Казалось, что для меня в этой жизни не будет ничего хорошего. Всадники преимущественно молчали, изредка обмениваясь короткими фразами, касавшимися выбора дороги.

Я постаралась расположиться так, чтобы тело затекало как можно меньше, и, прикрыв глаза, вся обратилась в слух, почти видя четверых всадников, едущих по краям моей колесницы, и пятого, что сидел впереди и правил лошадьми. Через три-четыре шааза* я уже знала, как зовут каждого из них. И различала их голоса по сказанным, пусть даже очень тихо, словам.

В Долине Роз не было воинов, наши мастера не славились умением искусно создавать оружие, в наших питейных не собирались толпы почитателей кулачных боёв. Но всякий, от простого селянина до главного ведуна в храме, понимал, что имя человека может иной раз стать оружием, разящим не хуже меча из закалённой стали. Оно же может послужить средством, сохранившим от падения в объятия смерти.

Даррох, Ворон, Десволин, Туман. И Килиан Борх. Так звали моих сопровождающих. Надо полагать, что двое из них, а именно чернобровый и остроносый Ворон, и Туман, обладатель бороды с большой долей проседи, носили вместо имён прозвища. Даррох и Десволин – родовые имена. Но это не меняло сути.

К вечеру мы покинули Долину, и стало ощутимо холодать. Я закуталась в одеяла так, что наружу выглядывал лишь кончик носа. Как всадники переносили этот холод, укрываясь лишь тонкими шерстяными плащами, для меня было и вовсе загадкой.