Вера Панова – Времена года (страница 7)

Так душисто тут, славно, лежала бы и лежала… Почему так плохо устроено на свете, что я тут, а он показался – и нет его?

Ведь тихо поезд шел. Эх ты, не сообразил, было б тебе соскочить!

Протянула руку, сорвала травинку, прикусила: горько…

Ты моя симпатия.

Попробуй, какая горькая травинка, а цветок сладкий.

Так она шептала и воображала, лежа в траве, от солнца перед глазами плыли черные круги. И воображением разожгла в себе ужасную любовь.

Вернулась домой не скоро, уж солнце спускалось. Тронула ворота – заперты. Окошки тоже – наглухо. Заперто, однако, изнутри: значит, Евфалия дома. Дорофея постучалась: ни ответа ни привета. Застучала сильнее, потом, разгневавшись, хватила так, что ворота задрожали. Вышла соседка из ближней избы, сказала, посмеиваясь:

– Напрасно, Дорофея, ворота ломаешь. Не отворит она.

– Как это не отворит? – сказала Дорофея.

– А так. Ты обожди на огороде, а то у меня посиди.

Дорофея молча подняла косу с косовищем, забарабанила в окошко. Сквозь мутное стекло видно было, как по избе метнулся кто-то. Спустя минуты две – Дорофея все барабанила – послышался стук засова, Евфалия отворила ворота и сказала рассудительно:

– Что это, как ты тарахтишь, так и окошко недолго выбить.

Дорофея, сильно дыша от гнева, вошла в избу и увидела на гвозде фуражку.

– Это чья же фуражка? – спросила она.

– Ах ты господи, – сказала Евфалия, – Фрол Одноглазый забыл.

Дорофея громко засмеялась и следом заплакала. Она не знала с чего, но слезы полились ручьями. Мечта в ней была оскорблена… Евфалия стояла, открывши рот.

– В око… в окошко выпустила? – сквозь смех и плач спрашивала Дорофея. И вдруг закричала как бешеная: – Ты мне бандитов сюда водить не смей, не позволяю, моя изба!

На другой день пришел в Сараны красный отряд, и окончательно утвердилась советская власть.

Зимой Дорофея стояла на станции в ряду других девок и баб. Воздух был жгуч, как самогон, из ноздрей рвался пар, снег сверкал, скрежетал, взвизгивал. Дорофея была одета тепло: в кожушке, хороших валенках, поверх пухового платка – толстая шаль. К тому же на груди под кожухом у нее была спрятана буханка хлеба – может, случится на что-нибудь обменять, – теплая, недавно из печи, согревала… Корзину с молоком, разлитым в бутылки, Дорофея держала на руке: поставить нельзя – моргнуть не успеешь, схватят; управы на вора искать негде. Бутылки были укутаны тряпьем, чтобы молоко не замерзло.

Из-за сосен, за поворотом, показалось густо-розовое в морозном солнце облако: подходил поезд. Показалась голова паровоза – черная, огнедышащая; бабы и девки глядели навстречу. Ничего неизвестно – может, пройдет мимо, а может, остановится – на пять минут, либо на два часа, либо на двое суток: едет Россия в теплушках без расписания… Поезд остановился, теплушки открылись, из них дохнуло теплом и вонью. Выскочили люди, начался торг.

Всего один пассажирский вагон был в поезде, ближний к паровозу. Из пассажирского вагона вышла молодая городская женщина с голубым чайником; из-под старенького пальто у нее выглядывал белый халат. Дорофея налила ей молока в чайник. За нею подошел какой-то чумазый – лицо в копоти, руки черные. Обтертая кожанка, половина пуговиц оборвана; буденовка надвинута на черный нос. Дорофея подняла бровки, взглядом спросила – чем будешь расплачиваться? Чумазый сунул руку в карман кожанки, показал грязный бумажный ком: дензнаки. Дорофея дала ему бутылку молока. Белыми зубами чумазый вытащил пробку из горлышка и стал пить, закидывая голову. Рука у него была маленькая, шея статная, девичья. И рот, обмытый молоком, был свежий, как у девицы.

«А хлеба нет у него», – подумала она. Но жалко было отдавать теплую, пахучую буханку за дензнаки, а кроме дензнаков с него что возьмешь…

В другом конце ряда послышались знакомые выкрики: «Кому, кому, налетай, налетай!» Вдоль ряда шел оборванец с щетинистой мордой; держал перед собой, встряхивая, красную юбку. Не юбка – диво, шелк на солнце переливался и пылал – глазам больно; по подолу оборки с зубчиками – не иначе, вытряхнули эту красоту из сундука у старорежимной барыни. Сразу женские руки протянулись, ухватили юбку. «Если никто не купит, – подумала Дорофея, – я возьму за буханку». Чумазый вдруг оторвался от бутылки и сказал обрадованно:

– Да не может быть! Та самая!

Она повернулась к нему и узнала. Сердце рванулось, заколотило в буханку… «Да нет, быть не может. Обозналась… Да неужто!»

– Ей-богу, она! – протяжно повторил он. Черной рукой сдвинул платок с лица Дорофеи, освобождая подбородок, – рука коснулась ее щеки, по спине Дорофеи, под теплынью кожуха, рассыпался мороз… – Закуталась, что и не узнать, и думал – тетка какая-то… Мы же знакомые, помнишь?

Он, точно он. Ошибки нету: это он, которого она полюбила. Почему он черный такой, ровно из трубы вылез… И все равно ей почудилось, что в морозном воздухе пронесся тот медовый запах луга…

– Это, знаешь, неспроста, – сказал он, не сводя с нее глаз. – Это обязательно что-нибудь означает…

– Не пойму, что говоришь, – ответила она в смятении.

(Что-то отвечать надо же.)

– …что мы опять встретились. Судьба, значит! Ты как думаешь?

– Мало ли с кем встречаешься, – сказала она, – ничего тут такого нет.

(Так полагалось себя держать, когда вяжется чужой парень. На всякий разговор – свои законы.)

– Да ты меня не узнаешь, верно! – сказал он. – Помнишь – летом – поезд шел, а ты косила. Ну-ка, вспомни! – И сорвал с головы буденовку. Русая волна заискрилась на солнце золотыми искорками – близко, хоть руку протяни и тронь. Красуясь, парень тряхнул головой. «Привычный заманивать», – подумала Дорофея, и лютая ревность затемнила ей весь белый свет.

Подошел красноармеец, велел налить ему молока в фляжку. Чумазый не отходил, стоял рядом и все говорил про судьбу. Дорофея сказала законные слова:

– Нам это ухажерство известно. Ты мне торговать мешаешь, понял? Допивай и отдавай бутылку.

Он послушно допил, вытер рот рукой, размазав копоть по щеке, и сказал задумчиво:

– Так поедем, красивая, со мной?

– Конечно, вот сейчас! – отозвалась она. Взглянула на паровоз, попыхивающий розовым дымом, и подумала: «А если поехать?»

– Ну, что тебе тут! – сказал он. – Коров доить, молоком торговать… Муж есть?

Он спросил серьезно, как о деле.

И, вдруг забыв все законы, она ответила беспомощно:

– Нету…

– Тогда в чем дело? А?

Да, вот мне так страшно, что вся окоченела сразу, будто я голая на морозе, а он ведь шутки шутит: пустопорожний разговор – пошутим и разойдемся. Он уедет, а мне вспоминать…

– Ты, должно быть, пьяный напился, – сказала она.

– Эх, – сказал он, – живем один раз, сегодня я есть, завтра меня нет… Устрою по-буржуйски, в служебном вагоне.

Впереди, в голове поезда, крикнули: «Ленька!» Из тендера высунулся другой чумазый, заорал: «Куприянов!» «Его зовут», – почувствовала Дорофея.

«Уж больше не встречу», – подумала она.

Ей представилось, как она в чужих санях едет домой по длинной белой дороге, где каждая сосенка знакома наизусть, рядом едут соседки и говорят о красной юбке, а позади пустая станция, поезд ушел…

– Ну, так как же? Последний раз спрашиваю.

– Интересно: зачем это я поеду с тобой?

– Как зачем? Счастья искать.

– Ты мне, что ли, пособишь найти счастье?

– А что, пособлю. Не надеешься на меня? Напрасно.

– Куприянов!! – кричат опять.

– Видишь, – сказал парень, – без меня и поезд не пойдет, а ты не надеешься. – Он твердо взял ее за руку. – Поехали!

Паровоз сильно зашипел.

– Ну! – сказал парень и повел Дорофею.

И она пошла, прижимая к себе корзину, смеясь и не веря, что поедет с ним. Опомнилась в вагоне. Поезд шел, стучали колеса, за морозным окном мелькали и мелькали, одна как другая, сосны, ни одного человека рядом не было.

Ничего она не сделала особенного: доедет до ближней станции, сойдет и вернется домой.

И конец рисковой шутке.

Что она – вправду сбежала бог знает с кем?

Вот еще.

Сойдет и пересядет во встречный поезд, а то и пешком дойдет. Харчи есть: молоко, хлеб. Денег есть сколько-то…