Вера Новицкая – Безмятежные годы (страница 70)
— Вот это, Вера, тебе в дороге погрызть, чтобы время скорее бежало, — сует ей Ермолаева целых три коробки всяких сластей. — А это, чтобы потом пить не хотелось, — и добрая толстушка, всегда готовая пожевать сама, вручает еще большой мешок с апельсинами.
— Меня мама всегда заставляет в дорогу надевать такую штуку, знаешь, замечательно тепло и уютно, мягко так в ней, — говорит Штоф, протягивая Вере длинную шерстяную вязаную кофту. — Если неудобно будет — снимешь. А там, в Крыму, пригодится, будешь в ней гулять ходить, она такая легкая.
При словах «гулять ходить» радостная улыбка разливается по лицу Веры, но у некоторых из нас больно сжимается сердце от них: с таким трудом верится, что она, такая, какой в данную минуту мы ее видим, в состоянии выполнить это.
— Вот возьми… это, чтобы ускорить тебе приближение юга, чтобы тебе казалось, что ты уже подъехала к весне, — протягивает Пыльнева довольно большой букет живых цветов.
Оказывается, что цветы принесла не она одна — их много, слишком много, так что опять мне становится тяжело, хочется плакать: эта лежащая на белой наволочке, бледная слабая, прозрачная Вера, вся обложенная цветами кажется почти неживой, почти отлетевшей от нас, и сами проводы представляются чем-то более тяжелым и безвозвратным.
Я совсем не могу говорить, только смотрю и смотрю на это милое бедное личико. Все целуют ее. Летят такие хорошие, теплые пожелания, радостные напутствия, а по лицам всех неудержимо струятся слезы, печальные слезы. Только на Вериных глазах блестят тихие счастливые росинки.
— Спасибо, спасибо! Спасибо, дорогие, спасибо, милые мои!.. За все спасибо!.. До свидания! До радостного, счастливого, Бог даст, скорого свидания!..
Сама она теперь твердо верит в него. Дай Бог, дай Бог!..
А мне так грустно… В глазах у меня неотвязно стоит согбенная, скорбная, высокая фигура человека с бледным лицом, словно застывшая на платформе вокзала, с неподвижно устремленным взором в сторону уходящего поезда; горькие тяжелые слезы обильно и беспомощно текут по убитому лицу…
Что думает, что чувствует сейчас Вера? С каждым проходящим часом поезд все ближе и ближе несет ее к жаркому солнцу и яркому югу. Боже мой, Боже! Неужели они не оправдают ее горячей веры в них?..
Глава XII. Радостная весть. — Кутеж у помойного ведра
Я и не вспомню, когда держала в руках дневник. Верно уж месяца полтора прошло, но все это время я была в таком скверном настроении, что ничто не интересовало и только так, будто бочком, едва касаясь, проходило мимо меня. Хотелось только думать и думать, но ведь мыслей всех не запишешь.
Думала я, действительно, много, главным образом о Вере, о Дмитрии Николаевиче, о жизни вообще. Из Крыма приходили все печальные, безотрадные вести. Маргарита Васильевна едва довезла бедную Веру, так плохо чувствовала она себя в дороге, и там, на месте, первое время жизнь чуть теплилась в ней. Вдруг, к нашей великой общей радости, больной стало лучше, много лучше: она уже может сидеть, на днях, наконец, пришло письмо, писанное ее собственной рукой. На душе сразу стало легко и весело, так хорошо, как бывало раньше, даже, пожалуй, лучше. В этот день я сделала даже то, чего, по-прежнему, никогда не позволяла себе: дождалась в коридоре Дмитрия Николаевича и сообщила ему свою радость.
— Да-да, слышал. Михаил Яковлевич вчера тоже получил несколько строчек, — улыбаясь, ответил он.
Больше ничего, вот и весь разговор, а на сердце после него сделалось еще светлей. Известие о некотором улучшении в здоровье Веры было, конечно, сообщено мною всем ученицам. И здесь общая радость, а у некоторых членов нашей тепленькой компании даже слегка повышенное настроение.
— Кутнем на радостях! — предлагает Шурка.
— Правда, давайте кутнем! — подхватывают и Люба с Пыльневой.
— А как? — прямо в центр предмета врезается практичная Ермолаева.
— Пошлем за пирожными и, конечно, за какой-нибудь выпивкой. Что за кутеж всухомятку?
— За лимонадом, — предлагает Люба, поклонница этого напитка.
— Ну вот! — протестует Шура. — Лимонад и дома можно пить. Что-нибудь позабористее.
— Не за монополькой[134] же ты, надеюсь, пошлешь? — осведомляется Пыльнева.
— Ну, понятно, нет. Давайте за квасом.
— За кислыми щами[135]! — советует Ермолаева.
— Вот отлично! И шипит, и вкусно, и дома не дают, — одобряет Шура.
Все единогласно сходятся на этом решении.
— А кто принесет и как?
— Ну, понятно, раб Андрей.
— Только по-моему, господа, лучше пирожных не брать, он нам какой-нибудь гадости принесет. Лучше ореховой халвы, она сухая, после нее так пьется! — как истый гастроном советует Лиза.
Последний вопрос пока еще остается открытым. Отправляемся на поиски швейцара.
— Слушайте, Андрей, — несколько заискивающе начинаем мы, — принесите вы нам, пожалуйста, две бутылки кислых щей, халвы и пирожных.
— Пирожных-то и халвы, барышни, со всем моим удовольствием, а вот кислые щи… Андрей Карлович очень серчать будут, если узнают, потому оно, правду сказать, хоть и не хмельное, а все же неловко с бутылками идти туда, где благородные девицы обучаются, — мнется он.
— Пустяки, никто не узнает. Вы как-нибудь припрячьте, в корзину какую-нибудь положите. Пожалуйста! Мы уж вас поблагодарим…
— Да я, барышни, завсегда с полным удовольствием. Разве вот… — внезапно осеняет его мысль, — вы, барышни, не изволите обидеться, ежели я вам щи-то эти в помойном ведре принесу?
— Как в помойном ведре?! — хором восклицаем мы, чуть не помирая со смеху. — Вот так кутеж!
— То есть, не совсем в помойном, помоев-то, по правде, туда и не льют, только мусор всякий складывают. Вот, как вы изволите домой уйти, а мы тут приборку делаем, так бумажки, обгрызки яблочек, там, колбасы или коклетки кусочек с полу подберем, ну, все туда и складываем, — утешает нас Андрей.
— Ну, ладно, несите в помойном ведре, — наконец решаемся мы: все же кислые щи не непосредственно в него влиты будут, есть же промежуточная инстанция — бутылки.
— Так, пожалуйста, к большой перемене.
Мы вручаем ему деньги и торопимся в класс.
— Значится, барышни, я как принесу, так на черной лестнице у самых дверей и поставлю, — напутствует он нас вдогонку.
Первый урок — немецкая литература.
— Только бы не меня! — молит Пыльнева. — Нибелунгов этих самых ни-ни. И кто их только выдумал! «Пронеси ты, Боже, немца стороною, сжалься же над бедной девой молодою», — меланхолично вполголоса мурлычет она, пристально глядя на Андрея Карловича и точно желая ему сделать соответствующее гипнотическое внушение.
Немца «пронесло стороной»: у стола Леонова. Но видно, внушение оказалось недостаточно прочным.
— Fräulein Pilneff! — раздается возглас Андрея Карловича, едва вызванная кончила отвечать.
С несчастным, страждущим видом направляется Ира к столу. Минутная пауза. Андрей Карлович ждет, но, видимо, тщетно.
— Bischen lauter[136], — смеясь, говорит он.
Тишина не нарушается. Он задает вопрос. Ни звука. Второй вопрос — то же самое. Он поднимает глаза и пристально смотрит на Иру сквозь свои толстые очки. Она по-прежнему нема, но глаза ее так моляще, так жалобно смотрят на Андрея Карловича, что тот помимо воли начинает улыбаться.
— Aber, Fräulein Pilneff, Ihre Augen sprechen, aber Sie, leider, nicht[137].
— Я, Андрей Карлович, никак не могла выучить этот урок, он такой страшно трудный. И потом, я не знаю почему, но в последнее время я ничего не могу запомнить, у меня совершенно память ослабела.
— О, меня это вовсе не удивляет! Вы так жестоко обращаетесь со своей памятью, что я поражен, как она до сих пор могла еще служить вам: ведь вы ее голодом морите, так только кое-когда перекусить дадите.
Весь класс неудержимо хохочет над удачным замечанием Андрея Карловича. Искренне смеется и Пыльнева, которая лучше, чем кто-либо, знает, насколько остра и метка шутка Андрея Карловича. Жалобно-святой вид исчезает с ее лица, — Андрея Карловича этим не проведешь, и она, любительница всякого удачного словца, весело от души хохочет. Инцидент исчерпывается поставленным в журнале вопросительным знаком, который к следующему разу Ире вменяется в обязанность сделать утвердительным.
Настроение Пыльневой ничуть не омрачено, напротив, она, видимо, чувствует новый прилив сил, да и случай жалко упустить. Следующий урок — гигиена, это удовольствие нам доставляют всего один раз в неделю. В классе, как всегда, маленькое ожидание, так уж Ира приучила нас.
Что же сегодня? Все, что можно передвинуть, перевернуть или поменять местами в злополучном скелете, уже проделано, все вопросы, сколько-нибудь допустимые по своей нелепости, вроде того, полезно ли детей приучать курить, давать им коньяк и тому подобное, своевременно предложены, чего же ждать теперь? Впрочем, вид у Пыльневой равнодушный; она сосредоточена на чем-то постороннем, глаза ее упорно устремлены в ящик парты. Некоторое время все идет нормально, но вот гигиенша повернула голову в сторону Иры и уже злится, она ее терпеть не может.
— Пыльнева, пожалуйста, не читайте, когда я объясняю урок.
— Я не читаю, Ольга Петровна, — раздается кроткий голос, после чего глаза Иры немедленно, с тою же сосредоточенностью устремляются в прежнем направлении.
— Пыльнева, я уже сказала вам, чтобы вы не читали. Закройте книгу! — уже резче повторяет докторша и алеет лицом.