Вера Новицкая – Безмятежные годы (страница 32)
Все эти чудесные душевные качества его не могут не быть оценены, не могут не вызывать всеобщей симпатии. Надо видеть ту готовность, с которой приставляются к губам десятки рук, чтобы подшепнуть лентяю застрявшее где-то в его мозгу, а, может быть, только в учебнике его, так настойчиво, с непонятным упорством требуемое учителем название или год. Как приветливо и радушно открываются и поворачиваются в его сторону исписанные тетрадки соседей во время классных работ, и кем же? Тем, кто за минуту перед тем на молящий вопрос соседа-конку-рента послал умышленно неверное сведение. Лентяй не может не ценить этого, и в сердце его все горячей и ярче разгорается благодарность и любовь к человечеству.
Может, кто-то думает, что обидно-снисходительное чувство руководит поступками его товарищей? Опять заблуждение! Лентяй слишком самолюбив, чтобы брать, не давая. Он знает, что и он нужный человек, о-ох какой нужный! Кто в критическую минуту выручит класс? Он, только он один. Кто, не сморгнув, откажется за всех у самого грозного учителя? Кто убежденно будет настаивать, что класс плохо «понял», и в доказательство своего непонимания приведет такие яркие ответы или вопросы, что не оставит сомнения в душе самого недоверчивого преподавателя? Кто даст ценные указания о характере, привычках, уловках учителя? Кто поделится целой серией верных, никогда не «подводящих» примет-талисманов для ограждения учеников от учительской бесцеремонности, доходящей до вызывания чуть не каждую неделю? Нет, он много дает, а потому имеет право и пользоваться.
Но это только с научной стороны. А с эстетической? Кто лучше лентяя передаст штук десять уморительнейших анекдотов? Или нарисует корабль, гибнущий в волнах? Или с захватывающей яркостью передаст всю драму только что прочитанной им повести? У него есть на все это время, и он делится своими познаниями, своими житейскими советами с учеными товарищами.
Крепнет и изощряется его ум. Сколько сложных комбинаций гнездится в нем, какое глубокое знание человеческих сердец! Кто знает, какие богатые, гениальные мысли посетят его со временем? Он вступит в настоящую жизнь с этим богатым вкладом, не сокрушив своего здоровья сидением над учебниками, не расточив капиталов родителей на пилюли «Пинк», «гематогены», «соматозы»[100] и прочую латинскую гастрономию. Он в них не нуждается. Щеки его расцветают горячим румянцем, глаза блестят яркими звездочками, и всем весело, отрадно смотреть на его ясную жизнерадостную физиономию. Если прибавить к этому те разносторонние салонные талантики и способности, которые шутя развивал он, ту массу прочитанного в обильные свободные часы и всегда ровное доброе отношение к окружающим, то всем станет ясно, что в жизни все двери, как в школе тетрадки, приветливо распахнутся перед ним: добро пожаловать!
Да здравствуют лентяи!..
Едва только возглас за здравие лентяев срывается с моих уст, как Тишалова и Пыльнева, забыв на минуту про своего кумира, восторженно приветствуют мое произведение.
— Молодчина, Муся, прелестно! Вот остроумно!
Большинство присоединяется, и со всех сторон гремят поощрительные возгласы. Шурка припечатывает свое одобрение звонким поцелуем к моей правой щеке.
— Браво, браво, Старобельская!.. Ур-ра!.. Да здравствуют лентяи!.. — хором несется по классу.
— Стыдно, господа, глупо и пошло, — отчеканивая каждое слово, презрительно роняет Грачева.
— Эх, ты, цензор, спрячься-ка лучше! — пренебрежительно оглядывая ее сверху вниз и насмешливо покачивая головой, бросает ей Тишалова. — Не доросла еще! Слышала, что у нее написано? Лень — это роскошь, не всем доступная, поняла? Ну и молчи, коли Бог убил. Ура, господа, да здравствуют лентяи!
— Ур-ра!.. — подхватили голоса.
— Что за шум, mesdames, что за безобразие! — разалевшись от негодования, как пион в полной силе расцвета, восклицает прекрасная Клеопатра.
Оказывается, она появилась еще при чтении заключительной фразы моего произведения и присутствовала при всей дальнейшей сцене.
— Тишалова, что за возмутительный, вульгарный тон в разговоре с подругой? Старобельская, подите сюда.
Я приближаюсь.
— Что это вы читали?
— Свое сочинение.
— Как сочинение? Ведь не там же написано: да здравствуют лентяи?
— Там.
— Я прошу оставить ваши неуместные шутки, иначе я вам сбавлю из поведения. О чем вы писали?
— Я вовсе не шучу, Клеопатра Михайловна, я правда читала сочинение. Моя тема: «Умственные, нравственные, физические и социальные преимущества лентяя», — твердо отчеканиваю я.
— Да вы с ума сошли!.. Что подумает о вас Дмитрий Николаевич? Взрослая девушка, и вдруг такая страшная пустота. Какое мнение можно о вас составить?
— Я, Клеопатра Михайловна, не понимаю, в чем я виновата? — делая святые глаза и становясь необыкновенно смиренной, возражаю я. — Дмитрий Николаевич сказал написать каждой то, что ей более всего по душе, более всего симпатично. Я же не виновата, что именно этот вопрос меня больше всего интересует. И потом эта тема новая, на нее редко пишут…
— По счастью! — прерывает меня Клепка. — Это безнравственная тема! Восхвалять лень! Да разве вы не знаете, что лень мать всех пороков, что кто с детства…
Благодетельный звонок на молитву прерывает ее словоизвержение. О, теперь пошло бы надолго, и в конце речи выступила бы вновь все та же мрачная неизбежная для меня перспектива… Сибирь. «Все пути ведут в Рим», — говорят французы. — «Все поступки поведут ее по Владимирке[101]», — трагически думает обо мне Клепка.
Сочинения поданы.
Когда дежурная собрала листки и положила их на учительский столик, словесник наш перебрал их, пробегая глазами заглавия. Вот он остановился на моем листке. То-то разозлится сейчас! От волнения у меня быстро-быстро начинает стучать сердце, кровь приливает к щекам… Но что это?.. Ни малейшей злобы не видно на его лице. Губы дрогнули, и по ним пробежала будто улыбка. Глаза на минуту поднялись, остановились на мне, и мне показалось, что это другие, не его глаза: они, как и губы, тоже смеялись…
Меня точно кольнуло в сердце. Смеется, смеется надо мной! Не рассердился, а просто смеется, насмехается… Неужели Клепка права?.. Противный, злой человек! Как я всей душой его ненавижу!..
Весь день мне было не по себе; к вечеру разболелась голова, так что мамочка забеспокоилась.
— Что с тобой, Муся? — ласково спросила она. — Неприятность какая-нибудь?
— Нет, мамуся, просто голова болит, не выспалась, вчера поздно переписывала сочинение, — говорю я, и при слове «сочинение» что-то щемит в сердце.
Глава VI. У тети Лидуши. — Раздача сочинений. — Вера Смирнова
Вся эта неделя тянулась долго, какая-то серенькая, бесцветная. Настроение у меня тоже было неважное, особенно же неприятно чувствовала я себя на уроках русского языка. Скорей бы уж отдавал сочинения, высмеял бы хорошенько — все равно неизбежно — да и делу конец, а то жди этого удовольствия, точно камень над головой висит.
Единственное развлечение — ездила к тете Лидуше. Вчера было Танино рождение, целых три года малышке исполнилось. Бедная девчурка невесело встретила свое трехлетие: возьми да и прихворни за два дня перед этим; появился небольшой жар и боль в горле. Конечно, страшно переполошились, сейчас за доктором. Славный такой старичок, тот самый, который когда-то мне, по Володькиному выражению, «овса засыпать» велел.
Ах, Володя, Володя, вот кого мне не хватает! Подумайте, ведь целых три года не видела я его, этого дразнилу-великомученика. Как только дядя Коля вернулся с войны, ему тотчас в Москве полк дали, а когда Володя окончил корпус, отец перевел его в Московское военное училище — очень уж стосковался после такой долгой разлуки. Еще бы! А мне так недостает здесь моего милого весельчака-братишки.
Придя вчера к тете, узнали, что Танюшка, слава Богу, поправилась, бегает уже, только еще немного почихивает и покашливает. Обогрелись и пошли в детскую, где оба малыша играли. При нашем появлении ребятишки игрушки побросали и с визгом бросились целовать нас. Повытаскивали мы с мамочкой свои подарки и начали по очереди давать Тане: куклу, колясочку к ней, посуду. Девчурка опять принялась визжать от радости.
Сережа сперва с любопытством тоже все рассматривал, потом вдруг нахмурился, накуксился и заревел.
— Сергулька, чего ж ты плачешь, милый?
Один рев в ответ.
— Что же случилось? Ну, скажи же! — допытываемся мы.
— Та-Тане все… и доктор, и горло… мазали, и… крендель, и… игрушки, а…а мне ни-ничего, — захлебываясь, объяснил мальчуган и еще горше заплакал.
Вот потешный! Доктор был и горло мазали — действительно, удовольствие! Нашел чему позавидовать!
Сунулась было няня его утешать, так вон отпихнул. Она только недавно поступила, и он ее не жалует и потом, как объяснила тетя Лидуша, ревнует, что та все Таню хвалит. Кое-как развеселили; расшалился карапуз и забыл про свои обиды.
Но вторая беда началась, когда спать позвали. Опять на сцену появилась няня. Ни-ни, не желает. Долго ломался, наконец смилостивился.
— С тобой не пойду, с мамой Мусей.
Пошла я его укладывать. Разделись, помылись, все чин-чином; няня в сторонке стоит, у кроватки Тани, которая уже давно спит.
— Ну, теперь, Сергуля, опустись на колени и помолись за нас всех, — говорю я.
Он становится на четвереньки, потом ерзает, ерзает, наконец примащивается на коленках. — Помилуй, Боженька, папу, маму, Таню, Мусю, тетю, дядю, бабушку, няню… Не тебя! — круто поворачивается он в сторону женщины. — Аксинью, всех христиан и меня, маленького мальчика, дай всем здоровьица. Аминь, — заканчивает затем малыш свою усердную молитву.