Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 53)

Январской ночью у перрона Павелецкого вокзала дожидался отправления специальный поезд.

Люди в ватных полупальто, в шинелях, низко надвинув буденовки и треухи, торопливо проходили в вагоны. Вот уже пронесли последние венки, вот уже почти опустел перрон, в окнах вагонов, слабо освещенных фонарями, перестали мелькать тени, а Землячка все стояла и стояла на перроне, не замечая ни морозной мглы, ни вокзальных часов. И только когда ее окликнули, она медленно, будто с трудом, пошла к головному вагону, к паровозу.

Паровоз тяжело вздыхал, плакал тонкими струйками пара.

Землячка взялась за ледяные поручни паровоза, по железным ступенькам поднялась наверх. В ярком зареве увидела бронзовое, словно литое, лицо Кости. Короткими сильными толчками швырял он в топку глянцевитые куски антрацита. Огонь ревел и бушевал в топке, косматые языки жадно накидывались на уголь.

Костя на минуту распрямился, молча кивнул Розалии Самойловне, как кивают людям, прихода которых ждали.

Паровоз этот имел особую историю: совсем недавно он был полумертвой ржавой развалиной, но рабочие воскресили паровоз в дни ленинских субботников.

Мощный локомотив, его огненная глотка, его красные колеса, бегущие по стальным путям вперед и вперед, его сила, его непрестанное движение — все это казалось воплощением революции, натиска и решительности, вечно клокочущего сердца.

Он был очень похож, этот паровоз, на своих стальных собратьев. И все-таки он был особенный: его почетным машинистом путейцы избрали Владимира Ильича Ленина.

А она... она была очень взволнована, когда на этом же собрании стала помощником почетного машиниста.

И вот Розалия Самойловна стоит в кочегарке рядом с Костей и слушает грозный рев огня в топке.

Нынче, студеной январской ночью 1924 года, паровоз этот доставит делегатов съезда Советов, представителей Московского комитета партии в Горки... Землячка пристально смотрела на мятущееся пламя. Огонь со стоном пожирал жирный уголь.

Костя тронул ее за плечо и глуховато сказал:

— Розалия Самойловна, сейчас отправляемся...

Помог спуститься по железной лестнице. Она медленно приблизилась к вагону, чувствуя странную слабость в ногах и спазмы в горле.

Тихо, без привычного гудка отошел поезд. В вагонах никто не разговаривал. Едва светили фонари и стучали, стучали колеса. Сквозь стук их вдруг слышались подавленные рыдания. И опять все смолкало. Только постукивали все торопливее, все торопливее колеса, и тени мерно качались на холодных стенах, на заросших седым инеем окнах.

Землячка сидела в уголке вагона, подняв воротник пальто и прикрыв глаза. Поначалу мысли ее путались, шли сбивчиво. Она думала о жизни и смерти человека, который лежал в эту ночь там, в заснеженных Горках, в доме с колоннами. Думала о том, как много значил этот человек для России, для всего мира и для нее, Розалии Землячки. Думала о том, как жестоки и несправедливы законы природы, которым подчиняется хрупкая человеческая жизнь, и думала о том, как же все они будут жить без этого человека. И, тревожась обо всем этом, она чувствовала резкую, пронизывающую боль, от которой останавливалось сердце и спирало дыхание.

Но постепенно мысли упорядочились, будто подчинившись ритму движения поезда, и тогда и стук колес и скрип вагона неприметно начали разворачивать перед ней картины минувшего...

...1901 год. После шумной портовой Одессы маленький Цюрих казался сонным, почти безлюдным. Она стояла на мосту и дивилась прозрачности Лиммата. В глубине реки, как тень от ласточек, промелькнула стайка форелей. Солнце золотило песок и гальку. Оттуда, с моста, открывался живописный вид на Цюрихское озеро и горы, покрытые альпийской зеленью. Вдали виднелся парусник и чайки, кружившие снежной метелью. Над озером плыли розоватые облака. Выдался теплый ясный день, хотя уже был конец сентября. И день этот мало чем напоминал русскую осень с ее дождями, ветрами и пестрым листопадом.

На высокой башне готического собора пробило четыре. Надо было торопиться. Оправив шляпу со страусовыми перьями, она пошла по правому берегу в «большой город». Да, вот там, у городской ратуши, увидела велосипедиста. Он выехал как-то очень неожиданно из боковой улочки, и Землячка в замешательстве остановилась посреди булыжной мостовой. Велосипедист ловко соскочил, на отличном французском языке извинился.

Он был среднего роста, коренаст, с немного скуластым лицом и живыми умными глазами. Очевидно поняв, что перед ним приезжая, незнакомая с Цюрихом, велосипедист приветливо улыбнулся и спросил, не может ли быть чем-либо полезен.

— Благодарю вас, — обрадовалась Землячка. — Понимаете ли, все здешние улицы кажутся одинаковыми. Мои друзья остановились в одном из отелей, а в старой ли части города или новой, к сожалению, не знаю...

— Вы из России? — неожиданно озадачил ее велосипедист.

— Да. Выдает произношение?

Велосипедист рассмеялся коротко и весело.

— Простите, а какой отель вы ищете?

Розалия Самойловна назвала отель, глядя на любезного собеседника, и тут только уловила в его коренастой фигуре, в лице его и черной косоворотке что-то совершенно русское.

— А, — воскликнул он, — так это же совсем недалеко! Если позволите, я провожу.

Незнакомец быстро зашагал рядом с Землячкой, держа велосипед за руль и время от времени поглядывая на стопку книг, привязанную к багажнику: целы ли?..

Чистенький двухэтажный отель с готическими башенками и флажками-флюгерками, с узорчатой калиткой и красными каннами в садике понравился Землячке. Она сказала провожатому:

— Вот спасибо. Выручили... Очень рада встретить соотечественника.

Велосипедист наклонил голову и ответил несколько загадочно:

— Наверняка скоро увидимся.

Он вытер платком большой лысеющий лоб, вскочил в седло и быстро скрылся за углом...

Ох, как весело, как звонко смеялся Владимир Ильич над ее удивлением и смущением, когда их познакомили!.. Она шла на эту встречу с замирающим сердцем: ожидала увидеть «генерала» вроде Плеханова или Дейча, а увидела давешнего велосипедиста, милого человека лет тридцати.

— Почему же сразу не сказали, кто вы? — с некоторой досадой пробормотала она.

Ленин усмехнулся.

— Вот поди же, я еще и виноват! Сами тут заблудились. Я вас, можно сказать, вызволил... И вы же меня укоряете. — Он опять засмеялся заразительным смехом. — Ну ладно, товарищ Землячка, ладно. В следующий раз при встрече непременно представлюсь. — И, сразу посерьезнев, спросил: — Как дела в Одессе? Что происходит в организации? Письма ваши получаем, но ведь в письмах-то всего не скажешь... В Одессе давно?

— Недавно. Раньше в Полтаве работала.

— Вы что же, родом оттуда?

— Нет, выслали под надзор полиции после киевской тюрьмы. В тюрьме схватила туберкулез, но все же господа хорошие продержали два с лишним годочка...

— Гм... Туберкулез... А теперь как себя чувствуете? — осведомился Владимир Ильич.

— Спасибо. Хорошо. В Полтаве досталось-таки. Почему? Да там, Владимир Ильич, хоть и были наши, но тон задавали «экономисты». Все к рукам прибрали — кружки, технику. И такую, знаете ли, говорильню развели...

— А рабочим движением за этими спорами-раздорами заниматься некогда. Верно? — заметил Владимир Ильич.

— Куда там... — махнула рукой Землячка. — Но тут в самую пору подоспели номера «Искры». Мы ожили, честное слово. И план построения партии, мне кажется, хорош, и правильно, что «Искра» заговорила о крепкой организации. Быть агентом такой газеты — радость, настоящая радость, Владимир Ильич!

— А скажите, Розалия Самойловна, как читают «Искру» рабочие? Доходчивы ли статьи? Меня это, право, сильно заботит.

— Как читают? До дыр. Буквально, Владимир Ильич, до дыр. «Вот, — говорят, — это уж чисто нашенская газета!»

Расспрашивая Землячку, Ленин быстрыми шажками ходил по маленькой комнатке, время от времени взглядывая на Крупскую.

Надежда Константиновна сидела у письменного стола, неподалеку от балконной двери. Солнце мягко освещало ее спокойное ясное лицо. Своим бисерным почерком Крупская расшифровывала письма из России. Но хотя она не бросала пера, хотя сидела, наклонив голову, Землячка чувствовала, что Надежда Константиновна внимательно слушает разговор. Но вот она отложила бумаги и выпрямилась.

— Розалия Самойловна, — проговорила Крупская негромким грудным голосом, — а что в Одессе делает группа «экономиста» Рязанова? Все еще кормят рабочих красивыми фразами и задают тон?

— Нет. Рязанов с компанией теряют вес. Рабочие — за искровцев, — Землячка чиркнула спичкой и затянулась дымом.

Ильич сразу же отворил двери на балкон, покачал головой:

— А курить вам нельзя-с...

— Да, придется, наверное, бросить... — И, еще раз затянувшись папиросой, Розалия Самойловна загасила ее. — Так вот этот самый Рязанов... Под его влиянием Одесский комитет выпустил воззвание к работницам табачной фабрики Попова с чисто экономическими требованиями. Воззвание успеха не имело. Фабрикант обратился к полиции. Та стала хватать работниц и тащить их к станкам, аресты пошли немалые... Забежала я на фабрику, стала разговаривать с девушками, те и говорят: «Мы ничего не делали, а с нами полиция так подло поступила. Впредь будем бастовать, чтобы знать, за что мучают».

— Вы вот переслали нам листовку Одесского комитета, — сказала Надежда Константиновна, — наивна она. Ей-ей, до крайности наивна. Как это там? Что-то вроде: «Мы сидели себе смирно, никого не трогали, мирно отказались работать, а полиция...», и так далее. Вот и получается, что во всем виноваты не в меру расходившиеся защитники престола отечества, а не царизм.