Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 39)

День показался радостным. Ярко сверкал купол Казанского собора. Легкий снежок посеребрил улицы. В витринах цветочных магазинов красовались корзины белых канн. На темном фоне зеленого мха синели нежные гроздья распустившейся сирени.

Радостное чувство не покидало ее и в институте, где должно было состояться заседание Петербургского комитета. Приветливо поздоровалась с тучным швейцаром, сказав, что идет в библиотеку. В институте обстановка благоприятствовала конспирации: библиотека, студенческая столовая работали и в воскресные дни. Кроме того, по воскресным дням проходили занятия вольнослушателей, консультации профессоров. Шумно. Людно.

Конкордия Николаевна, по обыкновению, заглянула в столовую. Подсела к столу, заваленному баранками и сухарями. Налила из ведерного самовара чаю. Столовая гудела, словно пчелиный рой. Женщина, улыбаясь, слушала молодежь, с горячностью спорившую о стихах Блока. Увидев связного, поднялась по лестнице на четвертый этаж. В лаборатории, заставленной узкими шкафами с пробирками, колбами и реактивами, собрались комитетчики.

Заседание затянулось, и Конкордия Николаевна стала беспокоиться, что не успеет на вокзале встретить Аркадия Александровича... И вдруг в лабораторию влетел связной, лицо тревожное, озабоченное. Конкордия Николаевна почувствовала недоброе.

— Полиция оцепила институт!

Женщина кинулась к окну — на улице стояли громоздкие тюремные кареты. Решили забаррикадировать дверь. Связной вместе с Буйко, членом комитета, задвинули ее шкафами. Звенели колбы, хрустели под ногами осколки, Комитетчики надумали уйти черным ходом. Но едва открыли дверь, ворвались полицейские. Такого натиска не ожидали. На комитетчиков навели револьверы. Жандармский офицер, весь в серебряных шнурах, бесцеремонно копался в потертом портмоне Конкордии Николаевны. Раскрыв паспорт, иронически протянул:

— Екатерина Васильевна Никологорская! А паспорт то настоящий и прописок сколько! Проживаете, значит, на Петербургской стороне? А мы располагаем другими сведениями...

Конкордия Николаевна твердо смотрела ему в глаза. «Предали, предали... Люси?! — обожгла ее мысль. — Если докажут принадлежность к комитету — каторга! А Аркадий- то теперь сидит на вокзале и ждет».

— Пустые хлопоты, Конкордия Николаевна! — зевнул офицер, громыхая шашкой. — Паспорт-то чужой...

— Не понимаю вас. — Лицо Конкордии Николаевны невозмутимо.

Офицер наблюдал, как бесцеремонно обыскивали Михаила Буйко. Покрикивал:

— Руки! Руки!

Конкордия Николаевна бросила:

— Потрудитесь вести себя вежливо. Вы же при исполнении служебных обязанностей!

В голосе ее слышалось столько иронии, что офицер смутился. Буйко выворачивал карманы пиджака.

— Хороша работенка — арестовывать женщин да лазить по чужим карманам!

Офицер возмущенно шевельнул нафабренными усами и, сдвинув бумаги, начал составлять протокол.

— При аресте Петербургского комитета РСДРП обнаружено... — торжествующе скривил он тонкие губы.

— Комитета? — удивленно повторила Конкордия Николаевна. — Комитета?! Конечно, охранному отделению всегда хочется придать арестам значительность, даже если для этого придется отправить невинных на каторгу. Известно, по законам Российской империи за принадлежность к комитету полагается каторга, а чинам охранного отделения за выявление — наградные и победные реляции. Должна вас огорчить: комитет здесь не заседал.

— Значит, общество любителей природы? — зло парировал офицер.

— Угадали. Видите, по неосторожности во время опытов разбиты колбы и реактивы.

— Протокол подпишете?

— Вы фальсифицируете, а мы должны помогать?! — искренне удивилась женщина. — Нет уж, увольте!

Конкордию Николаевну вывели первой, поставив между усатыми истуканами — жандармами. Кивнула головой, прощаясь с товарищами.

И вот уже десять месяцев никого из друзей Конкордия Николаевна не видела. Привлекали ее к дознанию по делу Петербургского комитета РСДРП. Кажется, каторги не избежать. Бедный Аркадий! Повидаться им не пришлось. Бюрократическая машина вступила в действие: брак гражданский, не церковный. Охранное отделение, придравшись к формальности, запретило свидание. Тогда Аркадий, помощник присяжного поверенного, выразил желание защищать подсудимую Громову. Брак в этом случае признали и отклонили защиту.

Тоска... Думы, думы... Конкордия Николаевна зябко передернула плечами. После свидания со следователем сомнений не оставалось — в комитете орудовал провокатор. Осведомленность следователя удивляла. Разоблачили Конкордию Николаевну сразу: разыскали подлинную Никологорскую, в тюрьме устроили очную ставку. Женщина держалась хорошо, но Конкордия Николаевна, боясь подвергнуть ее серьезным испытаниям, признала, что паспорт нашла в вагоне и воспользовалась им, желая поступить в медицинский институт. Потом от Аркадия через надзирательницу получила записочку. Настаивал, чтобы взяла защитника. Отказать не смогла. Аркадий принял дело Буйко. Интересно, сумеет ли защита доказать, что они случайно оказались в лаборатории. Допросы ненавидела; необходимость изворачиваться, лгать угнетала. То ли дело в ростовской тюрьме, когда она попросту отказывалась от показаний. А теперь связана с товарищами: выработана линия поведения, и эту линию нужно строго выдерживать.

Сегодня день суда. Вечером принесли платье, в котором ее арестовали. Взяли грубые коты и вернули черные ботинки. Конкордия Николаевна рассматривала свой туалет с ужасом: за десять месяцев хранения в крепостном цейхгаузе платье покрылось плесенью, ботинки покоробились, носы их заострились. Как в таком виде появиться на суде?..

Она умылась с особой тщательностью, уложила волосы в тугой узел. Посмотрелась в смоченную водой грифельную доску, заменявшую зеркало. Сокрушенно покачала головой: лицо худое, морщины на лбу, гусиные лапки у глаз, в темных волосах седина. Как огорчится Аркадий! Осторожно вытянула из-под тюфяка платье, которое положила на ночь в надежде, что оно разгладится. Чуда не произошло — платье осталось жеваным и измятым. Конкордия Николаевна вздохнула. Села на койку, ожидая часа, когда поведут на суд.

Время тянулось долго. Наконец загромыхали ключи, ввалился старший надзиратель с серебряной медалью, тщательно оглядел ее и пригласил следовать за собой.

В канцелярии Конкордия Николаевна увидела своих товарищей, окруженных жандармами с обнаженными шашками. Пожала руки друзьям, не обращая внимания на ворчание ротмистра, и встала между жандармами.

— Конвой, шагом а-рш! — зычно прокричал ротмистр, звякнув шпорами.

Взвизгнули шашки, и процессия медленно двинулась. Потянулись длинные извилистые коридоры, лестницы с крутыми ступенями, заскрипели обитые толстым железом ворота. Арестованные глубоко вдыхали свежий воздух, радуясь небу и голубям.

Судебный зал окружного суда, где слушалось дело, напоминал концертный. Люстра, похожая на гроздь винограда, переливалась радужными огнями. На возвышении девять полукруглых кресел, золоченые спинки которых виднелись из-за продолговатого стола, покрытого малиновым сукном. Сверкал натертый паркет, позолота на раме царского портрета. Направо от стола, за деревянной перегородкой, скамьи подсудимых. Напротив трибуна прокурора и места для защиты.

Заседание оказалось закрытым, как на большей части процессов над социал-демократами. Кресла для публики занимали родственники, допущенные по особым билетам.

Жандармы в медных касках застыли у скамьи подсудимых. Конкордия Николаевна села в первом ряду вместе с Буйко. Страшилась свидания с мужем. Почти год разлуки, и вдруг такая встреча: она на скамье подсудимых, он на местах защиты. Конкордия Николаевна плохо слушала, что говорил Буйко, хотя и понимала его оживление после одиночного заключения. Взгляд ее прикован к тяжелой резной двери, откуда должны были выйти судьи, защитники.

Как ни ждала она этого момента, но все же с трудом подавила волнение, увидев высокую, чуть сгорбленную фигуру Аркадия Александровича. Шел он тяжело, с напряжением переставлял ноги. Лицо побледнело до синевы. Увидев ее, окруженную жандармами, судорожно глотнул воздух. Конкордия Николаевна подалась вперед, до боли вцепившись в деревянное перильце. Боже, как он изменился: почернел, состарился, отпустил усы... Аркадий Александрович расстегнул пуговицу накрахмаленной рубашки, ослабил галстук.

Самойлов опустился в кресло, закрыв глаза руками. Конкордия Николаевна вытерла слезы. На лице застыло спокойное выражение, как всегда, когда хотела скрыть волнение. К сожалению, Аркадия этим не проведешь.

— Суд идет! Прошу встать! — прокричал судебный пристав, размахивая тяжелым медным колокольчиком.

Аркадий Александрович с трудом поднялся, покосился на нее и виновато улыбнулся.

За судебным заседанием она не следила. С болью разглядывала мужа, замечая в нем все новые, нерадостные перемены. «Похудел-то как: сюртук болтается, словно с чужого плеча. Начал сутулиться».

Заседание тянулось долго. Дребезжащим голосом прокурор доказывал виновность подсудимых, требуя применить статью о каторжных работах. Затем резкие вопросы защитников, опрос свидетелей. Конкордия Николаевна не отрывала глаз от Аркадия Александровича. Посоветовавшись с коллегами, он попросил слова:

— Господин прокурор признал, что самое главное для суда — доказательство истины. От себя могу прибавить, что нужно сохранить хотя бы видимость законности.