Вера Морозова – "Привлеченная к дознанию..." (страница 20)
Волчок осветился ярким пламенем. Это начальник тюрьмы Гумберт выстрелил из браунинга. Надзиратели, тяжело дыша, ввалились в камеру. Первым к Трофимову подскочил Гумберт.
— Ты, сволочь, стрелял?
Дуло нагана плясало перед глазами Трофимова. Потом рукоятка резко опустилась на его голову.
— Отвечать отказываемся... Показаний не даем, — прохрипел Трофимов.
— Дашь, сволочь... Дашь, дашь, дашь! — истерически кричал Гумберт. — Заставим!..
Началась расправа. Заключенных били прикладами, кололи штыками.
...Все так же неторопливо вышагивает часовой. Клавдия не отрывает глаз от кирпичной тюремной стены: ждет товарищей. Ваня Питерский наготове держит веревочную лестницу, железные крюки.
— Что-то долго, Клавдичка, — басит Лбов, сверкая темными глазами под густыми, серебряными от инея бровями.
— Ждать всегда долго, — отвечает Клавдия, чувствуя, как ее трясет озноб.
Но тут с треском распахнулась дверь караульного помещения, оттуда высыпали солдаты.
— Готовьсь! Не подпускать солдат к башне! — крикнул Лбов.
Пригибаясь, Лбов перебежал к тюрьме. Стольников полз следом, не теряя его из виду. Клавдия вновь с надеждой посмотрела на высокую тюремную стену. Желтоватая полоса от фонаря освещала Яна Суханека.
И вдруг солдат вскинул винтовку, троекратно выстрелил в воздух.
«Что случилось?»
Сердце у Клавдии сжалось. Ян предупреждал об опасности.
Троекратно прозвучал выстрел. Клавдии показалось, что Ян замахал рукой и что-то крикнул.
С низины шеренгой двигались надзиратели. Винтовки они держали наперевес. Клавдия поднялась.
— Отходить... отходить...
Лбов одним ударом сшиб ее с ног. И тотчас над Клавдией засвистели пули.
— Прочь, девка, — приказал Лбов. — Ползи, говорят тебе! Я их бомбой осажу! Стольников! Куда прешь на рожон? Назад!
Из караулки ответили залпом. Клавдия заскользила к темному проулку. Ваня Питерский с колена бил по черной шеренге. Бил спокойно, деловито.
Вновь всплеск огня разрядил ночь: Клавдия увидела Лбова, сильного и яростного. Пули жужжали над его головой.
— Отходим, Александр Михайлович... Отходим! — вновь кинулась Клавдия к Лбову.
Лбов, без ушанки, с почерневшим лицом, схватил ее за плечо и круто повернул от тюрьмы. Еще раз оглянулся на стену около башни.
Клавдия с отчаянием посмотрела на Лбова: провал... Опять провал... Лбов втолкнул ее в синеющую подворотню у дома Черногорова. Обнял за плечи.
— Прощай! Нам пора уходить... Может быть, махнешь с нами, Клавдичка? — с надеждой спросил он. — Пропадешь здесь...
— Спасибо, Александр Михайлович! Без комитета не могу. Уходи скорее...
— Негоже бегать мне, как зайцу! Много чести фараонам.
Выстрелы звучали все ближе. Солдаты караульного взвода прочищали тюремный садик. Лицо Лбова было страшно. Он поднял огромный кулак и погрозил тюрьме. Распахнул дверь, толкнул девушку в парадный подъезд и бесшумно исчез.
В подъезде Клавдия встретила Антонину Соколову, бледную, встревоженную.
— Все пропало! — хрипло сказала Клавдия, шатаясь от усталости и волнения.
Ветер клонил ветви деревьев до земли, кровавым шаром сверкало солнце.
Клавдия обкладывала зелеными ветками свежую могилу Вани Питерского. Могила возвышалась на бугре под разлапистой елью. Погиб он недавно в глухую ночь. Погиб от солдатской пули, попав в засаду. И не стало бесстрашного боевика Вани Питерского...
Хоронили Ваню ночью. Плакала вьюга. Пудовым, обжигающим руки ломом долбили мерзлую землю. Ваня лежал на сером брезенте. На лице застыла тихая улыбка. Чернела ранка от пули на гладком лбу. Незрячие глаза смотрели в высокое небо, под которым так мало пришлось ему пожить. Долго и безмолвно стояли «лесные братья». Низко склонил голову Лбов, роняя скупые слезы. Бросил первую горсть земли.
С того дня и зачастила Клавдия на старое кладбище.
Клавдия оглянулась на тюрьму, отделенную рвом от кладбища. Вздохнула. И показалось ей, что из решетчатых окон смотрят на могилу Вани Питерского друзья... Смотрят и скорбят вместе с нею... Поклонившись до земли, Клавдия медленно побрела по узкой тропке.
Еще одна свежая могила привлекла ее внимание. Тяжелый металлический крест отбрасывал тень, похожую на виселицу. На кресте громоздился пышный венок с траурными бантами. Клавдия расправила широкую шелковую ленту, прочла: «За спасение тюремной администрации».
Большой осиновый кол был вбит рядом с крестом. Сверху на зачищенной коре жирно чернело: «Иуда!»
Тюрьма гудела, как шмелиный рой, когда Трофимова с товарищами, оглушенными и избитыми, уносили в тюремную больницу. Спас их от смерти дядька Буркин, которому удалось привести в башню тюремного врача. Молодой врач схватил за руку Гумберта и потребовал прекратить избиение. Лицо его покрылось красными пятнами, голос звенел от возмущения. И Гумберт сдался. Врач вызвал санитаров и не разрешил надзирателям нести носилки, опасаясь, что они добьют заключенных. Скорбным было это шествие. Слабо стонал Трофимов. С помертвевшим лицом лежал Меньшиков, что-то силясь произнести обезображенным ртом. Кричал Глухих с куском шашки в бритой голове.
И все же Трофимов нашел силы утром переслать политическим записку на вощеном пакетике от порошка. Принесли ее в корпус санитары. «Нас предал Мухин. (Мы избиты до полусмерти.) Прощайте, товарищи. Трофимов».
Дрожали от ударов двери, звенели стекла, с треском падали койки... Политические начали обструкцию.
Записку Трофимова переслали уголовным. Уголовные вынесли Мухину смертный приговор. Перепуганный, он решил отсидеться в канцелярии. Только и там разыскал его повар — арестант Березин. Тяжелой походкой подошел к Мухину. В руках огромный кухонный нож. Презрительно бросил: «Сдохни, сволочь!»
Начальство устроило Мухину пышные похороны. На панихиду в тюремную церковь сгоняли силой. Вели себя арестанты непочтительно: смеялись, переговаривались. Никто не жалел предателя-иуду...
Клавдия шла и думала: две жизни, две смерти.
На фамильном склепе купцов Грибушиных возвышался мраморный ангел с крестом. Маленький невзрачный человек с глазами-буравчиками притаился у холодного камня. Пристально взглянул человек на Клавдию, но она не обратила на него внимания. Прошла, опустив голову.
Клавдия подходила к желтому двухэтажному дому на Оханской улице. Здесь снимал квартиру купеческий сын Вениамин Кутузов.
Тяжелым оказался март 1907 года. Неудавшийся побег, друзья — одни в тюрьме, других и вовсе нет в живых. Пермь на «чрезвычайном» положении, боевиков судят военным судом. Новое горе легло на плечи: убили Ваню Питерского, а вскоре ранили Демона из отряда Лбова. Рана начала гноиться. Клавдия боялась гангрены. Правда, удалось привезти городского врача, но положение оставалось критическим. Перевязки делала она. Приходила вечером с желтым кожаным саквояжем.
Раненый Демон приютился на квартире купеческого сына Кутузова. Обросший, худой, он лежал на широкой кровати, морщился и тихо постанывал, когда Клавдия снимала окровавленные присохшие бинты. Бережно она обрабатывала рану, накладывала свежую повязку. А выхаживала раненого Евдокия Чечулина, тихая, добрая и отважная женщина.
— Плохо он ест, Клавдичка, — жаловалась Евдокия. — Кормлю с ложечки, как ребенка. Хорошо хоть, спать стал... Аж вечор испугалась — спит и спит. Потом думаю: а ведь сон-то — лучшее лекарство.
Демон улыбнулся в усы:
— Она мне спать не дает. Ешь да ешь... Одним держу — сбегу в лес к Лбову...
Все трое рассмеялись.
И вдруг кто-то дернул ручной звонок. Девушка, подхватив раненого, вопросительно посмотрела на Евдокию. Та растерянно развела руками: в этот час никого не ждали. Демон вынул из-под подушки револьвер, попытался сесть, но не смог и упал на руки Клавдии.
В дверь барабанили. Клавдия, опустив раненого на подушку, скользнула к окну. Напротив дома стояли околоточный, дворник и еще какой-то субъект. Звонок захлебнулся, смолк. Послышался окрик:
— Отворяй! Полиция!
Евдокия тоскливо взглянула на Клавдию. Та выпрямилась, скрестила на груди руки.
— Пусть ломают. А ты, Евдокия, не трудись... Нам полиция ни к чему... Это они без нас обойтись не могут. — И Клавдия ободряюще подмигнула Чечулиной. — Мы чисты, как голубки... — И вдруг прикусила губу, спросила Демона: — А вы тут никакой нелегальщины не развели?
— Как не быть? — вздохнул Демон.
Евдокия отобрала тонкие листы прокламаций, поднесла спичку, бумага как бы нехотя загорелась. В дверь бешено барабанили.
— Давай револьвер, товарищ, — твердо сказала Клавдия. — Весь дом обложили. Стрелять бесполезно.
Демон, поколебавшись, отдал револьвер, Клавдия швырнула его в помойное ведро.
— Клавдичка, запомни, — проговорил Демон, — зовут меня Илларионом Парашенковым... Из крестьян Вятской губернии. Может, когда...
Дверь затрещала и грохнулась. С минуту было тихо. Но вот что-то зашуршало, заскреблось об пол, и в комнату медленно вполз щит из толстых досок.
— Бросай оружие! — грозно прокричал хриплый голос. Клавдия не могла удержаться от смеха. Вот так штука, черт побери! Такой арест в Перми — новшество.
— Бросай щит! — насмешливо ответила Клавдия. — Какое у нас оружие? Отродясь в глаза не видели!