Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 50)
Каменная Стена коммунаров увита зеленым плющом. Плющ расползался по стене, символизируя жизнь. На восковых листочках висели капли дождя, и казалось, что и сегодня Франция оплакивает гибель героев. Бронзовая женщина широко распахнула руки, словно мать, стараясь защитить детей. И надпись редкостная но лаконизму: «Мертвым — Коммуна».
И Эссен вспомнила, как выступал Владимир Ильич в Женеве на Дне памяти Парижской коммуны, как он верил, что Коммуна послужит прообразом для России в социальном преобразовании.
Они тогда возвращались с митинга вместе. Медленно брели по тихим улицам. Владимир Ильич был радостно возбужден. Он верил, что скоро, очень скоро Парижская Коммуна «станет в порядок дня».
Начался дождь. Владимир Ильич уже ушел, сославшись на дела, а Мария долго сидела на скамье, не обращая внимания на дождь. И мысли ее возвращались к Владимиру Ильичу. Какое счастье, что у России есть Ленин!
Эссен поднялась и положила к Стене коммунаров фиалки.
Эти святые минуты пребывания у Стены коммунаров позднее она частенько вспоминала. И много раз в жизни черпала силы в мужестве тех, кто умер за Коммуну.
В Париже Эссен поселилась неподалеку от Латинского квартала, в местечке Сен-Марсо, излюбленном русскими. Извилистые улочки карабкались на холмы, окружавшие город. Дома, как скворечники, узкие, с окнами-проемами. Мостовые, вымощенные булыжником. В воздухе висела брань извозчиков, столкнувшихся на улочках, на которых и прохожим не разойтись. Около домов бумажные мешки для мусора. Собаки, злые и затравленные, тормошили мешки в поисках объедков.
Наконец она выбралась к центру и пошла мимо острова Ситэ, на котором возвышался собор Парижской богоматери. Каждый раз собор завораживал ее своим великолепием. Видела его и в часы заката, когда гигантские витражи полыхали в красноватых лучах солнца, и в непогоду, когда сказочные химеры изрыгали из пасти потоки воды, и в ночные часы, когда освещенный собор царил над городом, устремляя ввысь остроконечные башни с зеленоватыми полосами и ржавчиной, и в тихие дни, когда спали часовни под рифлеными крышами...
И вдруг она отчаянно заторопилась в Россию, жизнь на чужбине показалась невозможной. Нужно упросить Владимира Ильича отпустить ее на работу, связанную с подготовкой съезда партии, в Россию. Она поедет в Петербург, повезет литературу и будет с товарищами работать в России!
...И опять громыхала тюремная дверь, щелкал волчок, виделся расширенный глаз надзирателя да уныло перекликались часовые.
«ДОЛГ ИСПОЛНЕН ДО КОНЦА»
Отгремела первая русская революция. Эссен тяжело переживала ее разгром. После возвращения из Швейцарии она работала в Петербургском комитете РСДРП — в боевой организации — и к вооруженным выступлениям имела самое прямое отношение. И оружие перевозила, и листовки выпускала, и боевые отряды создавала, и во взрыве на Николаевской железной дороге участвовала в дни Декабрьского вооруженного восстания 1905 года.
В Петербурге жила вместе с приятельницей Лидией Христофоровной Гобби, которая в давние времена снабдила ее паспортом и помогала при побеге. Устроились на буржуазной квартире. С зеркалами и красной мебелью. Квартира благополучная, и когда в городе начались аресты, то к ним перебрался муж Марии, известный в подполье под псевдонимом Барон. Любовь вошла в их жизнь давно, но по конспиративным соображениям она не разрешала себе жить с мужем под одной крышей, но тут обстоятельства принудили. Квартира сразу преобразилась: и корзины с нелегальной литературой, и револьверы в печи, и коробки со шрифтом, и воззвания к рабочим.
Вечер выдался свободный, Гобби занялась приведением в порядок переписки. Уселась за маленьким рабочим столиком и просматривала письма. Одни рвала и, комкая бумагу, бросала в печь, другие складывала в стопку.
Лидия Христофоровна сильно изменилась за последнее время. Похудела. Побледнела. Большие круги под глазами от бессонницы. Мария Моисеевна смотрела на нее и удивлялась, как это их во время работы в Киеве считали сестрами? Как она мучилась в гостинице, чтобы быть похожей на подругу, которая была и роста высокого, и волосы имела черные, и лицо худощавое. Сколько терзаний претерпела с краской да с высоченными каблуками!
Как быстро все меняется в ее жизни! Женева... Париж... Берлин... И арест на пограничной станции в Александровске.
Ее доставили в Петербург и долго вели расследования — кто она: Дешина, Гобби...
Кстати, продержали в доме предварительного заключения более года, сослали на Крайний Север, в Архангельскую губернию, на пять лет. Пять лет! Под надзором полиции она находиться не захотела. Бежала... Бежала из Холмогор, обманув исправника. С миллионом приключений подплыла с друзьями к Архангельску. Кстати, товарищей, взявшихся ей помочь, она мало знала. Но они по первому слову кинулись ее спасать, организовали побег. Нет, великая сила — товарищество!
Из Архангельска она бежала в Петербург. Колония политических собрала у сочувствующей публики платье, перчатки, немыслимую шляпку. И снова Эссен совершала побег под видом великосветской дамы. Костюм был немного великоватым, шляпка вычурной. Пришлось дни и ночи приводить костюм в порядок. Вот и пригодилась забытая профессия мастерицы. В Архангельске на вокзал приехали перед самым отходом поезда. Сколько здесь полиции и филеров! Значит, о ее побеге из места ссылки известно. Жандармский ротмистр оглядывал каждого пассажира. И Эссен, скрывая волнение, медленно вышагивала по перрону под руку с адвокатом. Прием старый и пока безошибочный. Подошла к шпику, о чем-то его принялась расспрашивать. Потом она не могла вспомнить ни слова из разговора. Прозвенел звонок, и Эссен, неприступная, распрощалась у вагона с адвокатом. До свидания, Архангельск... До свидания, ссылка! Опять борьба, опять работа, опять жизнь, наполненная опасностью...
— Мария, мне сегодня повезло... Товарищ дал на одну ночь письмо Веры Николаевны Фигнер. — Лидия Христофоровна поправила пенсне и, покопавшись в бумагах, вытащила аккуратно переписанный листок.
— Веры Николаевны?! — переспросила Мария Моисеевна и задумалась. — Как ее здоровье? Подумать страшно — провела в Шлиссельбурге двадцать лет! Какое мужество выказала! Удивительная женщина! И приговор, и ожидание смертной казни, и ритуал смертницы... Да и сегодня в изгнании. Больная... Разбитая... При постоянном карауле тупых и грубых солдат... Сказывают, дело доходит до курьеза — из имения брата в город за нитками и то отправляется с охраной.
Эссен замолчала.
Лидия Христофоровна придвинулась к подруге и передала ей листок:
— Ну, читай, ради бога... Читай...
Мария Моисеевна, ощущая волнение, начала читать: «Дорогие товарищи! Я получила ваши приветствия и сердечно благодарю за них. Сказать вам, что я тронута ими — было бы сказать слишком мало: они пробуждают целую волну смешанных чувств, в которой звучат и радость, и печаль. Радостно видеть вашу бодрость и смелость, видеть ваше одушевление и многочисленность... Радостно слиться с вашими надеждами на лучшее будущее... Но грустно оглянуться на пережитое и на оставленных друзей. Если бы хоть маленькая струйка вашего сочувствия, хоть маленький приток вольного воздуха и свежих людей проникал к нам, нам жилось бы легче. Но мы были оторваны всецело и безнадежно от всего дорогого и милого, и это было, пожалуй, тяжелее всего...
Часто воображение рисовало мне картину Верещагина, в натуре никогда, впрочем, не виденную мною: на вершине утесов Шипки, в снеговую бурю, стоит недвижно солдат на карауле, забытый своим отрядом... Он сторожит покинутую позицию и ждет прихода смены... Но смена медлит... Смена не приходит... И не придет никогда. А снежный буран крутится, вьется и понемногу засыпает забытого... по колена... по грудь... и с головой... И только штык виднеется из-под сугроба, свидетельствуя, что долг исполнен до конца.
Так жили мы, год за годом, и тюремная жизнь, как снегом, покрывала наши надежды, ожидания и даже воспоминания, которые тускнели и стирались... Мы ждали смены, ждали новых товарищей, новых молодых сил... Но все было тщетно: мы старались, изживали свою жизнь, — а смены все не было и не было.
И мнилось, что все затихло, все замерло... и на свободе та же пустыня, что и в тюрьме.
Но — нет! Мы были отторгнуты от жизни, но жизнь не прекратилась и шла другими многочисленными руслами... И то, что некогда было сравнительно небольшим течением, превращается ныне в бурный и неудержимый поток. Только стены были слишком непроницаемы и глухи, и мы лежали, как мертвый камень лежит на русле, временно покинутом или обойденном большой рекой...»
Мария Моисеевна отложила листки и глубоко задумалась. За окном шумела непогода. Гудел ветер в трубе, раскачивались голые деревья. Крупный снег, заброшенный ветром, разукрашивал стекла. Но на душе было светло. Ее ждали годы, наполненные борьбой, ждали встречи, расставания, опасности. Она была убеждена, что впереди — счастье победы. Хотелось жить и работать, ибо каждый человек должен исполнить свой долг до конца...
Уходил в прошлое 1906 год.
Для среднего и старшего школьного возраста
Морозова Вера Александровна
ПОБЕГ ИЗ ОЛЁКМИНСКА
Повесть
Scan Kreyder - 28.11.2014 STERLITAMAK