Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 47)

Эссен читала с болью. Перехватили ее письмо, посланное со всякими предосторожностями в Берлин. Значит, предупреждение о провокаторе не дошло до назначения. Провокатор продолжает делать черное дело. В том, что ее предал провокатор, сомнения нет. Она могла назвать его имя, поэтому дала такие точные приметы, уверенная, что товарищи разберутся. Сколько бед принесет, коли его не обезвредить!

От огорчения зазвенело в ушах и кабинет раскачивался, как палуба при шторме. Это ощущение стало повторяться на допросах с досадным постоянством. Она кинула быстрый взгляд на полковника Маслова. Нет, удовольствия господину полковнику она не доставит: и подлинных чувств не выдаст, и в обморок не упадет. Придвинулась к спинке стула, ища опору. И молчала.

— Прочитали?! — Голос полковника доносился откуда-то издалека. — Государство обладает аппаратом, да-с, превосходно поставленным сыскным аппаратом, и всякие запирательства ставят вас в смешное положение.

Эссен, овладев собой, рассматривала полковника с интересом и не без иронии. И этот взгляд его возмущал. Он откашлялся и сухо спросил:

— Признаете письмо? Что вы имели в виду, когда информировал и о так называемом предателе партию?

— Конечно, письмо своим не признаю! — рассмеялась в лицо полковнику Эссен. — Поскольку не признаю, то не могу ответить на вопрос, что имела в виду безымянная корреспондентка.

— Письмо не безымянное, а подписано партийной кличкой Сокол. И это ваша кличка, Мария Моисеевна. — Потеряв терпение, полковник стукнул кулаком по столу: — Ваша...

— Гнев — не лучший советчик в делах следствия! — презрительно бросила Эссен. — Ваша ошибка — в большой самонадеянности. Видите ли, все-то вы знаете лучше меня... Но дело не только в знании, а в доказательствах. А доказательств нет! К тому же допрос продолжается пять часов... Я устала отчаянно, да и у вас такой возбужденный и замученный вид... — не отказала себе в удовольствии. — Больше не скажу ни единого слова.

— Скажете! Будете упрашивать, чтобы выслушал вас, любезная Мария Моисеевна, да времечко будет упущено! — кричал полковник, поднявшись во весь рост. — Скажете!..

— Стыдитесь! — Эссен холодно блеснула синими глазами.

Полковник яростно нажал кнопку звонка.

СОКОЛ

Стояли холодные декабрьские дни 1904 года. Эссен продолжала находиться под следствием в доме предварительного заключения. Она похудела, побледнела и все чаще ощущала дикую головную боль. Хотела пожаловаться врачу, да понимала бесполезность подобного шага. Даже надзиратель дядька Иван и тот вздыхал, унося из камеры нетронутым тюремное питание. От бессонницы пропал аппетит, и запах тюремной баланды казался отвратительным. За день выпивала стакан молока, который при обходе прописал врач, пораженный ее бледностью и худобой.

— Какую красоту загубила! — Качал головой дядька Иван и с осуждением смотрел на Эссен. — Барышня, в каждое дежурство все хуже становитесь. Краше в гроб кладут. Может, чем помочь?! Записочку там передать...

Эссен отрицательно качала головой. Сидела она под чужим паспортом, обвинялась в бродяжничестве, за что полагалась каторга, и никого не могла вызывать на свидание. За каждым, кто явился бы на свидание, началась бы слежка, а беду накликать на друзей не в ее правилах. Имени своего не открывала. Решила терпеть до последнего момента, а затем открыть настоящую фамилию и выбить из рук следствия обвинение в бродяжничестве. Но и в этом случае все было не просто: потянутся нити к побегу из Олекминска. На беду, и болезнь накатилась. После последнего допроса полковник Маслов ее не вызывал — видно, готовил ловушку.

В коридоре послышались шаги. Осторожные и неторопливые. Так ходил старший надзиратель, большой мастер по искоренению перестукивания. Словно барс, он бесшумно двигался по коридору, а потом неожиданно распахивал дверь и заставал арестованного на месте преступления. Он устраивал безобразный крик на всю тюрьму, грозил каторгой, поносил провинившегося последними словами. Раздув щеки, старшой хватался за свисток, висевший на груди. Собирались надзиратели, потом приходил дежурный офицер, и виновного уводили в карцер. Мелкий человек был этот Филипповский: чужая беда доставляла ему радость...

Мария его презирала. Садист... Настоящий садист... Правда, в последнее время из-за нездоровья стучать перестала.

На этот раз Филипповский остановился около ее двери. Погремел ключами, стукнул волчком, бесшумно открыл дверь. Сухой. Длинный. Со злыми глазами на чернявом лице. Мундирчик отутюженный, сапоги блестели.

— Встать! — прокричал неуверенно Филипповский.

Конечно, арестантка скорее в карцер отправится, чем встанет при его появлении. Знал превосходно и каждый раз кричал из любви к порядку. Подождал и сердито приказал:

— В свиданную комнату!

Эссен от удивления всплеснула руками. Ее на свидание?! Перепутал, прохвост, хочет поиздеваться. Беспомощно огляделась. Дверь оставалась открытой, и на пороге застыл дядька Иван. Она поймала его взгляд и поняла: правда. Кто? Кто может быть? Намотала на голову пуховый платок, одела парижское пальто, в котором спала в камере из-за холода, и перчатки. Посмотрела на руки и рассмеялась, но перчатки не сняла.

Тюремные коридоры запутанные и утомительные. Частые переходы, подъемы, лестницы, на которые с трудом карабкалась в длинном платье. От непривычки сердце словно ухало, а руки тряслись. Кружилась голова. Черные мушки летали перед глазами. К горлу подкатывался сладковатый ком. Лестница уходила из-под ног, и она испуганно хваталась руками за стены.

Свиданную, небольшую комнату, решетка перегораживала на две неравные части. С одной стороны к решетке подходили посетители, к другой — арестованные. По середине коридорчика, образованного решетками, разгуливал надзиратель, следя, чтобы во время свиданий не происходило недозволенных разговоров и передач.

Эссен готовила себя к неожиданной встрече. Кто мог быть? Ясно одно: незнакомый. Нужно владеть собой и не подавать вида, что встречаешься впервые. Наверняка кто-то назвался родственником. Свидание разрешали сестрам, братьям да родителям. Конечно, имелась спасительная лазейка — жених и невеста. Но последнее время начались большие строгости, и некоторых арестовывали, заподозрив во лжи.

При ее появлении со стула поднялась и подошла к решетке девушка. Худенькая. Маленькая. Она, видимо, волновалась и плохо представляла, что должна делать. В глазах испуг. Эссен до боли жалела девушку, рисковавшую собой. И сразу всю опасность приняла на свои плечи. Плохо, не знает, под какой фамилией явилась незнакомка.

— Милая моя! — улыбнулась Эссен и прижалась лицом к решетке. И сразу поняла, как устала от одиночества, от тюремного заключения.

Неожиданно ее выручила девушка. Вскинув голову, она сильным голосом заговорила:

— Я прибыла от Красного Креста. Княжна Дондукова, весьма влиятельная особа, добилась разрешения на посещения представителями Красного Креста женщин, длительное время находящихся в тюрьмах. Я настаивала, чтобы меня, как представителя Красного Креста, провели по камерам, но в этом было отказано. — Девушка бросила грозный взгляд на надзирателя, прохаживающегося по коридору и прислушивающегося к разговору. — Хотелось бы узнать, в чем вы нуждаетесь? И чем можем быть полезными?.. Вы так бледны... Нездоровы?.. Разрешают ли вам прогулки? Каков режим тюремного заключения?

Эссен развеселилась. Молодчага! А она приняла ее за несмышленыша! И тюремщик нос повесил, его, как зверя, девица загнала в клетку.

— По инструкции разговаривать во время свиданий о тюремных порядках не полагается, — скрипуче вмешался надзиратель в разговор.

— Потрудитесь не подсказывать, о чем следует беседовать представителям Красного Креста с несчастными, отрезанными от мира! — метнула гневный взгляд девица. — По-про-шу не прерывать и не забывать, что я представляю международную организацию Красного Креста! — Девица презрительно выпятила нижнюю губку. — Не смейте мельтешить перед глазами и контролировать разговоры. Княжна Дондукова, особа весьма влиятельная, может и господину министру нанести визит, чтобы рассказать о ваших порядках.

Эссен была в восторге. Умница... Умница... Интересно, кто такая?.. В мифических представителей Красного Креста не верила — наверняка Петербургский комитет нашел возможность установить связь. И надзиратель притих... Эти негодяи смелые только перед беззащитными.

— Порядки самые безобразные, как и во всех российских тюрьмах: кормят преотвратно, на арестованного отпускается казной десять копеек в день, но администрация безбожно ворует. Прогулки сокращены до пятнадцати минут вместо положенного получаса. Меня как лишили прогулок, так и держат в камере без воздуха и движений...

— Нужно дамочке объяснить причину наказания... Наказали за отказ от показаний на следствии... Сколько бились... — Надзиратель хотел что-то сказать, но, заметив, как яростно девица махала руками, замолчал.

— В камерах содержатся женщины с детьми, и даже дети лишены воздуха и минимального питания... Медицинское обслуживание мерзкое — ни лекарств, ни помощи... Недавно человек умер от заражения крови. В больницу его так и не доставили.

Девица достала записную книжку, окованную золотым кантом, и золотой карандашик, которые произвели впечатление на надзирателя, и деловито записывала.