Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 26)

Начальник от огорчения в камеру ее провожать не стал, как это делал обычно при поступлении политических.

И надзиратель Степанов вышел из камеры весьма недовольный новой заключенной. Понял: подобной дамочке хоть кол на голове теши, как справедливо изволил заметить начальник тюрьмы. Что ж?! Поживем — увидим... Сами-то тоже не лыком шиты. Воля-то божья, а суд царский...

Дни потянулись похожие друг на друга, как стертые монеты. Побудка, которую доносили гулкие коридоры, скрежет железных дверей, громкие печатные шаги караульных солдат и крикливые голоса надзирателей.

Загрохотала и ее дверь. Мария одетая сидела на койке. В душе волновалась. Многоопытные товарищи, имевшие за спиной громкие биографии, ее учили: ничто так не закаляет волю, как сопротивление начальству и тюремному режиму. Значит, нужно с первого дня, с первой встречи ставить все на место.

— Встать! — гаркнул надзиратель Степанов, вкатившийся в камеру. Глаза в белесых ресницах навыкате. Грудь колесом. Отдал честь и замер.

Мария положила руки на колени и продолжала сидеть, не без интереса наблюдая поднявшуюся суматоху.

За надзирателем протиснулся старший надзиратель. С рябым лицом, маленькими злыми глазами и правой щекой, подергивающейся от нервного тика. Старательно втянул толстый живот и, очевидно, казался себе бравым молодцем. Мария, усмехнувшись, заметила, как он покраснел от негодования. Потом вошел дежурный офицер... Врач с близорукими добрыми глазами. И наконец вплыл начальник тюрьмы.

— Встать! — возмутился старший надзиратель, увидев неслыханное нарушение тюремного устава.

Мария уселась поплотнее и со все возрастающим интересом смотрела на процедуру утренней поверки. Часы на церковной башне отбили пять ударов. Ба, рань-то какая! Она и подумать не могла, что такое количество народу может вместить жалкая каморка.

— Значит, хорошим поведением отличаться не будем! — констатировал начальник тюрьмы, обиженно поджимая губы. Не желая усугублять конфликт, он избегал обращения к заключенной на «ты» или «вы» и говорил неопределенно.

— Я женщина... Почему должна вскакивать при появлении мужчин? — с удивлением вопрошала Мария Эссен. — К тому же камера отвратительная. Сырая. Затхлая. Грязь несусветная. Матрац из гнилой соломы. Одеяло изъедено мышами. Санитарные условия вопиющие... Если так будет продолжаться, то вынуждена протестовать.

— Не пугать. Попрошу не пугать! — Начальник тюрьмы повернулся к выходу.

Все исчезло в мгновение ока, словно мираж. Что ж?! Первая встреча вполне достойная.

И опять скрежет железа по камню, топот, крик команды да брань уголовных. Тюрьма... Жизнь, к которой нужно привыкнуть.

Мария задумалась, скрестив руки на груди.

Арестовали ее неожиданно. Со всякими приключениями отвезла транспорт литературы в Петербург. Целых шестьсот экземпляров сборника «Пролетарская революция». В комитете хорошо приняли, похвалили за типографию, и она отправилась в обратную дорогу, прихватив материал для нового сборника. На всякий случай уложила статьи в корзину с грязным бельем и решила по дороге заехать к сестре в Мелекесс. Хотела установить, нет ли слежки. Анна была старшей. Встрече обрадовалась и, всплакнув, какая Мария бледная да худая, принялась ее откармливать блинами да киселями. Мария отсыпалась, никуда не отлучалась, чем очень радовала сестру. Вспоминали дом, мамочку и Фиму. На сердце было легко и радостно. И вдруг ночью звонок. Залаяла собака, потом завизжала, словно от удара. Анна вскочила в ночной рубахе и долго не могла сообразить, что приключилось. Мария все поняла — схватила детские рубашонки и начала кидать в корзину с рукописями.

Первым вошел дворник. Был второй час ночи, а дворник в холщовом фартуке! И какой-то невзрачный тип. За ним жандармский ротмистр. Значит, будут брать независимо от результатов обыска. Вздохнув, Мария принялась пришивать белые манжеты и воротничок к платью. Ротмистр улыбнулся подобной предусмотрительности. Обыск делали торопливо. Мария казалась совершенно безучастной. Переговаривалась с сестрой, пытаясь ее успокоить. Но когда жандарм с бородавкой на носу сунул руку в люльку, где лежал трехмесячный сынишка Анны, Мария возмутилась:

— Ребенка-то пожалейте... У него корь... Я в этом доме не живу, как вам известно, и что может быть в пеленках? — Мария требовательно посмотрела на ротмистра, и тот остановил жандарма.

Хотя она была возмущена, но дело не обошлось и без лукавства — в люльку спрятала адреса, полученные в Петербурге для работы на Урале.

— Одевайтесь, госпожа Розенберг... — процедил ротмистр и стал перебирать то немногое, что считал нужным приобщить к делу. — Ваша подлинная фамилия Розенберг, а не Эссен, как изволите утверждать.

— Прошу дать мне десять минут. — Мария прикусила нитку и ловко приладила манжету к правому рукаву. Отстранилась и, довольная, принялась снова шить. Плохо дело: и фамилию настоящую раскопали!

Ротмистр покачал головой: ну и самообладание у девицы!

Анна взяла ребенка на руки, беспомощного, с болтающейся головкой. Ребенок проснулся и весело потянулся к Марии. Та улыбалась и поцеловала ему ладошку.

— Мария, к чему эти манжеты... Тебя же в тюрьму забирают, — с надрывом сказала Анна и, поняв суть происходившего, заплакала. — Лучше скажи, что из вещей приготовить...

— Манжеты чистые — это залог хорошего настроения. Пришивать их мне не придется года два...

— Какая ты еще глупая! — сквозь слезы улыбнулась Анна и поцеловала сестру.

— Значит, все известно! — не без удивления заметил жандармский ротмистр. — Интересно получается: в тюрьму пожелали...

— Я бы и дня в тюрьме не провела, но раньше чем через два года отпустить будет неприлично. — Мария развернула ситцевый платок и стала укладывать вещи.

Мешали слезы сестры. И подумала о том, как плохо, когда тебя уводят на глазах родных.

— Согласна, согласна, давай шерстяные чулки и теплую шаль, — сказала сестре.

Потом ее отправили в Уфу, не объясняя причины ареста. Она попыталась расспросить ротмистра, который вполне прилично вел себя при аресте, но тот ничего не знал.

Везли ее в общем вагоне. Закрыли проход и никого не пропускали. Какая-то сердобольная старушка упросила жандарма передать арестантке краюху хлеба. Мария не сразу поняла, что речь шла о ней. Значит, «арестантка» — и сердце впервые сжалось...

Она окинула камеру тяжелым взглядом и, вспоминая слова старушки в поезде, повторила: «Арестантка». Больше всего ее угнетала несвоевременность ареста. Все так хорошо складывалось, дел непочатый край — и вдруг арест! Впрочем, впоследствии каждый арест казался несвоевременным.

Как далек день вчерашний, когда она была на свободе, когда сил много, когда жизнь казалась прекрасной и широкой, будто безбрежная река! Бывали такие дни на Волге — небо голубое-голубое, вода стеклянная в своей неподвижности и прозрачная до синевы. Зачарованно стояла она на берегу, не веря в реальность окружающего мира. В вышине парили чайки, словно белые треугольники с подкрашенными углами; напоминая о вечности, плыли орлы. Могучие и ширококрылые. А сегодняшний день — душная камера, где из всех углов кричит мерзость запустения, где оскорбительно придирчивы надзиратели, где начальник сверлит взглядом, где стонут кандалы, звук, к которому невозможно привыкнуть нормальному человеку, где собрано вместе столько несчастных.

Она считала, что подготовила себя к жизни в тюрьме, — ареста ждала постоянно. И все же жизнь тюрьмы показалась нестерпимой. Особенно в первые дни. В городе ее никто не знал, да и свиданий лишили за отказ от показаний. Значит, ни встреч, ни передач, которые открывали дорогу в большой мир. Мучила ее и политическая неизвестность. Рядом в камерах уголовные. В коридорах вечный крик надзирателей и ответная ругань. Слышалось, как шумно тащили уголовных в карцеры. И опять побои, крики, хохот.

Говорят, на этом же втором этаже сидела и террористка. В одиночке. Она бросала бомбу в губернатора. Покушение оказалось неудачным. Губернатор был легко ранен — бомба взорвалась в руках бедной женщины. По словам надзирателей, террористка была сильно искалечена, но держалась с исключительным мужеством. Ее лечили. Приходил тюремный врач, маленький несчастный человек в больших очках. Врач ожидал гангрены ноги и пытался как-то помочь женщине. Однажды в камерах собрали теплые вещи и отнесли их к террористке. Значит, дело плохо. Мария отдала тощий тюфячок, вызывая недоуменные взгляды доктора. И несколько кусочков сахара. Сахар берегла на трудные дни, да только куда труднее, коли умирает человек.

В эти дни в коридоре слышались торопливые шаги — врач и фельдшер навещали больную. Шаги Мария научилась различать, словно видела происходящее через стены. И торопливые шаги старшего надзирателя, возмущенного беготней к «убивице», и прихрамывающие шаги начальника тюрьмы, и вороватые шаги дежурных уголовных, разносящих воду и параши.

Женщину лечили, желая предать военному суду. Знали: ее ждет смертный приговор; лечили, чтобы на носилках доставить в суд, а там уж воля божья. Так говорил старший надзиратель. Воля божья известна — пеньковая веревка.

Как хотелось Марии заглянуть к террористке, переслать записочку с несколькими словами! Но условия в тюрьме после неудачного побега заключенных так ужесточились, что уголовные отказывались передать записку, испуганно тараща глаза.