Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 16)

Санин потянул ее за руку и увлек на зеленую улочку. Сразу за углом возвышались казармы с караульной будкой. Часовой застыл с ружьем. На лавочке лузгали семечки свободные от дежурства солдаты. По провинциальной привычке оглядели с ног до головы прохожих. Короткая стрижка Марии заставила их перемигнуться. Чудно-то как — стриженая баба!

Стрижку свою Мария считала накладкой в конспирации и ругала себя каждый раз при встрече с незнакомыми людьми. Раньше у нее была длинная коса. В детстве ее и расчесывать сама не могла — маму просила. Мешала коса немилосердно и ночами и днями. Когда стала жить в подполье, то коса стала непозволительной роскошью. Жизнь без собственного угла, без крыши над головой, ночевки на вокзале, ночевки в тенистых местах парков, скитания по квартирам сочувствующих, многие из которых не знают, каким образом тебя поскорее выпроводить. И коса была помехой. Как в таких условиях возиться с косой?! Эти причины малодушно призывала себе в оправдание — главное в другом. Она причисляла себя к новым людям. После прочтения книги Чернышевского «Что делать?» бредила этими людьми. И конечно, новая женщина должна разбить все традиционное. Косы были тем, что не совмещалось с понятием о новом человеке. Стриженые волосы, пенсне, папироска... Теперь Мария с мягкой улыбкой вспоминала то время, словно корью переболела. В Саратове пошла к парикмахеру. Тот руками замахал от возмущения, глядя на ее косы. Потом усадил перед зеркалом, расчесал волосы и долго любовался ими. Золотистые, в локонах. И неожиданно сказал:

— Такие волосы не часто увидишь. Конечно, голод — не тетка... Оставьте косу мне за пять рублей.

У девушки от удивления поднялись брови: волосы она срезала, так сказать, из идейных побуждений, а тут при ее безденежье — пятерка! Согласилась с радостью. Подруги долго ее ругали. Короткие волосы — примета для охранки. Стриженых женщин в городах почти нет, поэтому и разыскать нетрудно. Когда выезжала из Петербурга, чужую косу прикрепляла шпильками. Умница-разумница... Свою срезала, чтобы с чужой колготиться. Одним словом, молодо-зелено.

Вот и солдаты удивленно смотрят на стриженую женщину в забытом богом Екатеринбурге. Здесь ни Бестужевских курсов, ни курсов Герье, как в Петербурге или Москве, следовательно, нет и стриженых курсисток. Да-с, нехорошо получается. Без платочка на голове ни шагу теперь по городу — приказала себе Мария.

Отругав себя, Мария остановилась около мраморной доски, которая говорила, что здесь размещается Екатеринбургский 37-й пехотный полк, отмеченный за храбрость знаками отличия: полковым георгиевским знаменем с надписью «За отличие 1814-го против французов и за Севастополь 1854—1855 годов» и серебряной трубой «За взятие Монмартра 30 марта 1814 года».

Солдаты за честь отчизны сражались... Наполеона гнали... Севастопольскую оборону выстояли... А нонче в казармах царит голая муштра, основанная на оскорблении человеческого достоинства.

Нужно идти к солдатам и нести революционное слово.

Санин шел молча и думал о своем — нужно печатать сборник «Пролетарская борьба». Это приказ из Петербурга. Собственно говоря, за этим и из Петербурга прикатили готовым комитетом. И материалы привезли животрепещущие — из Саратова статья Португалова, отчаянного оригинала, поражавшего воображение горожан хождением в макинтоше, черной шляпе, черных очках и с черным зонтиком. Служил он врачом-эпидемиологом, профессия неслыханная. Человек дельный, и статья глубокая о рабочем движении. Из Саратова прислана и другая статья — о революционных настроениях в деревне. Сам Санин дни и ночи сидит над статьей «Кто совершит пролетарскую революцию?». Ответ он знает — рабочий класс, но эту истину нужно еще многим объяснять.

Планы работы в Екатеринбурге у партийного комитета большие. И Мария, неутомимая Мария, успела съездить и в Петербург, и в Саратов за недостающими частями для ручного типографского станка. Вот пока будут печатать сборник для кружков, потом можно и о журнале подумать... В Петербурге эту идею товарищи одобрили, только кустарничеством запретили заниматься. Весь тираж следовало доставить в столицу, там комитет решит, как его распространять.

А пока шрифт... Шрифт проклятый, без которого невозможно печатать в подполье.

Так и шли Мария и Санин, каждый раздумывая о своем.

И опять свернули в переулок, Мария удивилась, как Санин быстро освоился с городом. Ну и переулок... Домишки все на одно лицо. В два окна. Приземистые. Обнесены некрашеным забором. Ворота на засовах. И калитки грязно-зеленого цвета. Свернули за угол и опешили. В окне дома, второго от угла, нет условного знака. На окне не стоял горшок герани, как обговаривали при встрече. На первом этаже жил наборщик Емельянов. Человек неразговорчивый, но обязательный. Он выносил из типографии горстками шрифт, только держать его в доме боялся. Шрифт отдавал своему соседу Прохорову. Прохоров отличался богобоязненностью, пел в церковном хоре и известен был своей набожностью. Против ожидания, он сразу согласился хранить шрифт и, сказав, что его ничто не интересует, аккуратным образом раз в неделю вручал Марии холщовый мешочек. Сегодня был именно такой день.

Собственно, обдумать ни Санин, ни Мария ничего не успели. У дома толкалась полиция, торчал дворник с начищенной бляхой и рыскал какой-то тип. Неряшливый. В помятых брюках. И в грязной манишке. «Обыск... Конечно, обыск...» — оборвалось сердце у Марии. И, сомнения нет, у Емельянова. Санин, не останавливаясь, прошел дальше, тростью отстранив типа в грязной манишке, а она решила все толком разузнать. Резко шагнула к калитке. Сдвинув шляпу на затылок и в улыбочке обнажив прокуренные зубы, господин в грязной манишке галантно распахнул калитку.

— Пожалуйте, барышня... Вас-то мы поди и ждем, с самого утра.

Мария добродушно хмыкнула и наклонила голову. «Спасибо, что Санин прошел благополучно: одной легче выкрутиться. К Емельянову идти не нужно... Ни в коем разе... — лихорадочно соображала она. — Прохоров, благочестивый книжник и божеский человек, как его шутливо называли, вне подозрения».

— Нет, мне на второй этаж... Почему вы меня подталкиваете? — широко раскрыв синие глаза, спрашивала Мария. — Сказывали, что свадьба на втором этаже и, по-моему, даже в той квартире.

Мария смело вбежала по грязной лестнице на второй этаж и открыла дверь в комнату Прохорова. Эка незадача! Комната полна народа. Прохоров сидит со смиренным видом под образами, держит Библию и шепчет молитву, не обращая внимания на полицию. Славянский шкаф выволокли на середину комнаты. Правая дверца болтается на верхней петле. Пальто, черный костюм брошены на спинку кровати. Ящики с бельем, в которых хранились расшитые полотенца и праздничные скатерти, богатство нескольких поколений семьи, на полу. На кружевной конец полотенца наступил толстый пристав. Книги разбросаны по столу. Хотя они божественные, но почтения у полиции не вызвали — все перевернули, перелистали. На чистый пол, устланный лоскутной дорожкой, вывалена зола из печи. Чугунки поставлены на самый край стола, грозя вот-вот свалиться. Занавеска с окна сорвана. На занавесях разлегся кот, недовольно постукивая хвостом.

— Где молодые? — Мария начала разговор, не ожидая вопроса пристава. — Всегда опоздаю на самое интересное. Почему так все разбросано кругом? Значит, к поезду спешили, вот и разбросали все...

— Какие молодые? — заревел пристав, возмущенно уставившись на шпика в грязной манишке. — Откуда девица? — И, не дожидаясь ответа, зло спросил Прохорова: — Знаете ее?

Прохоров с неохотой отстранил книгу и отрешенно посмотрел на Марию. Отрицательно закачал головой.

— Откуда мне знать, кого нагоните в дом, чтобы ославить пред соседями... Позор один... Из дома сделали хлев, прости меня боже. Божественные книги — бесовскими не интересовался — и те осквернили ручищами. — Прохоров отмахнулся от куриного пуха, выпущенного из подушек, и смиренно сказал: — Девицу оную вижу впервые. Стриженая... Срамница какая! Греха не боишься! Пфу, постылая... За все греховное пусть бог простит, а меня, неразумного, покарает.

Пристав расстегнул крючки на воротнике мундира, проклятый воротник жал шею. Действительно, явно путаница — дали ордер на обыск к человеку богобоязненному, нравственному, который, кроме святого писания, других книг в руках не держал. А приказали типографию найти! Каково! Полковник взбеленился при виде листовок, расклеенных по городу. Особенно его взбесил призыв «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В этом усмотрел особенную злонамеренность. В городе, доселе благопристойном, появились смутьяны! Дойти до такой наглости — на полицейском управлении, на городской думе, на особняках отцов города расклеить, да так, что и оторвать невозможно, прокламации. И первый адрес, где предполагалась типография, печатавшая злонамеренные листки, принадлежал Прохорову.

Пристав сам пел в церковном хоре, знал Прохорова как смирного и начитанного и диву давался: почему попал под подозрение? Прохорова застали в чистой рубахе, читающего Библию. У иконы горела лампада. А тут обыск!.. Странно. Да и Прохоров долго не мог понять, что от него требовали. Некрасиво все получается. И все же пристав велел произвести обыск по всей форме — все перевернули, все перебрали, и стены простукивали, и подоконники отдирали. Особенно усердствовал филер, присланный из Петербурга в поисках типографии. Скорее всего, как думал пристав, его выгнали за пьянство. А теперь в Екатеринбурге показывал столичную школу — и ящики комода ломал, разыскивая двойное дно, и подушки вспарывал, считая их наипервейшим местом храпения нелегальщины. Кинулся икону снимать. Снял да и сломал. Пристав, поймав укор в глазах Прохорова, запретил подобное богохульство. В невиновности Прохорова убеждало его поведение. Тот выказывал полную христианскую смиренность, испросил разрешения читать Библию и более ничем не интересовался. И бровью не повел, когда пол поднимали и когда заслонкой русской печи гремели. На вошедшую барышню Прохоров глаз-то не поднял. В душе пристава накапливалось раздражение против столичного прощелыги. Видите, в городе без году неделя, а все порядки знает. Самый главный начальник... А тут история с глуповатой барышней, которую привел прощелыга.