Вера Морозова – Побег из Олекминска (страница 11)
— Свинья! — тихо бросил ему молодой человек, стараясь, чтобы дама не расслышала.
— Виноват, ваше благородие! — выпалил жандарм, продолжая поедать глазами господ. — Виноват по причине рассеянности.
Дама улыбнулась своими прекрасными губами и слегка поправила вуаль, украшенную мушками.
— Анатоль, нельзя быть таким грозным! — И пальчиком погрозила.
— Простите, дорогая! — Лицо молодого человека приняло несчастное выражение. — Виноват, нужно было взять лакея с собой.
— Ну, это уж слишком... — засмеялась барыня.
Жандарм снял фуражку, протер платком вспотевшую лысину и подумал: «Слава богу, добрая барыня!»
У вагона жандарм замедлил шаг и не мог оторвать глаз от нарядной пары. Стоял и наблюдал. Молодой человек оттолкнул кондуктора с медалью на груди, не доверив ему чемодан. Подумал и собственноручно внес его в вагон. Конечно, воображает перед такой красавицей. И розы-то какие подарил... Может, и от жадности сам несет вещички — двадцать копеек носильщику не хочет дать. Господа-то чем богаче, тем жаднее. Жандарм зевнул и неторопливо перекрестил рот во избежание сглазу.
В вагоне на плюшевый диванчик саквояж положили поближе к окну. Молодой человек помог даме снять пелерину, повесил на крючок и, глядя в овальное зеркало над диваном, неожиданно подмигнул. Мария опустила лицо в розы, боясь расхохотаться.
— Боже, третий звонок! — испуганно вздохнула дама. — Быстро выходите!
— А кто-то выговор делал за опоздание к мосту...
Молодой человек нагнулся и поцеловал руку. На лице плохо скрытое волнение. Действительно, славно все получилось: подкатили к поезду в последние минуты — с таким грузом лишнее время торчать на вокзале ни к чему! И опять в глазах вопрос: как она в Москве будет тащить тяжелейший саквояж, и причем непринужденно — это непременное условие конспирации!
— Нет, бесценные вазы я не разобью, и волноваться не следует. Довезу целехонькими и сестрице вашей Адель передам. Адель — такая ценительница прекрасного. И более того, из своих рук этот саквояж не выпущу... Не дай бог, какая оказия... — Дама так испуганно сжалась, что и слов дальнейших не требовалось.
Рядом с дамой опустился на диван генерал от инфантерии. Сухой. Бритый. С коротко остриженными волосами. Он стоял у окна в коридоре, когда появилась дама. И не стал мешать молодым людям устраиваться. Обменялся почтительным поклоном с молодым человеком и, откашлявшись, успокоил:
— Не волнуйтесь, дружок... Я буду защитником вашей прелестной... — Генерал подбирал слово, не зная, кем она ему приходится.
— ...родственницы, — с готовностью подсказал молодой человек, почтительно наклонив голову. — Милейшей кузины.
Генерал многозначительно промолчал — все хорошенькие женщины обязательно приходятся кузинами молодым людям тридцатилетнего возраста. Вот ему, в шестьдесят пять, кузину уже не иметь. И, довольный таким ходом мыслей, генерал ухмыльнулся.
Поезд тронулся, молодой человек бежал некоторое время за вагоном, дама робко послала воздушный поцелуй.
После пересадки в Москве до Кунгура добирались все вместе: Мария, Санин и Ида Каменец. Санин, белобрысый человек лет тридцати, страдал близорукостью и носил очки с толстыми стеклами. Характера был превосходного, к тому же имел не сильный, но приятный бас, качество, весьма ценимое Марией, великой охотницей до песен.
Ида Каменец, высокая, худая, с гладкими черными волосами и задумчивыми глазами, испытывала доброе чувство к Марии. Они подружились в Киеве, куда Марию ненадолго забросила судьба, когда участвовали в студенческих волнениях, вызванных самосожжением Марии Ветровой.
Тот страшный мартовский день 1897 года, когда стало известно о самосожжении курсистки Ветровой, Марии никогда не забыть. Мария Ветрова, из народоволок, была хозяйкой подпольной типографии в Лахте, в Финляндии, небольшом местечке. В типографии вместе с ней работали братья Тулуповы. На Ветровой лежали шифры, связь, тайнопись, распространение и доставка нелегальных изданий. И, на беду, в эту группу народовольцев попала Екатерина Прейс, девица, одержимая манией величия. Она вела себя безответственно — без согласия организации затеяла переговоры с террористами в Москве. За террористами следили, и Прейс арестовали. На допросах Прейс не молчала — она не была примитивной предательницей, но ее откровенные разговоры со следователем, та роль, которую она себе отводила в революционном движении, стоили товарищам свободы. Арестовали и Марию Ветрову. Она была бестужевкой. До этого учительствовала на Азовщине. Встречалась со Львом Толстым, желая понять, в чем состоит смысл жизни. Страдания народа переживала тяжело. Прекрасный, нравственный человек. Всех арестованных по делу Лахтинской типографии отправили в дом предварительного заключения, а Ветрову, как хозяйку типографии, запрятали в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. На допросах Ветрова держалась гордо, от всяких показаний отказывалась, никаких имен не называла. И охранка, желая сломить Марию, начала применять недозволенные средства. Порядок в Трубецком бастионе страшный — полное безмолвие, тишина, от которой леденела кровь. Безмолвно приглашали арестованную жандармы на прогулку, безмолвно приносили оловянную миску с тюремной баландой, безмолвно бросали в каземат пальто — существовал странный порядок, когда заключенного выводили гулять в своем платье. Собственное платье служило напоминанием о свободе. Гуляла она в крошечном дворике и часто видела на снегу кровь. Очевидно, кто-то из товарищей болел чахоткой и все равно содержался в крепости. Жестокости царизма нет предела! Ветрова томилась без друзей. В каменной могиле — ни стука, ни весточки. Она требовала перевода в дом Предварительного заключения. Ей отказали. Начался долгий поединок с охранкой. Такой неравный! Ветрова писала прошения, делала устные заявления, но все оставалось без внимания. И тогда Ветрова решила дать правительству бой и смертью своей привлечь внимание к положению политических заключенных. Смерть ее была ужасна. Возвратившись с прогулки и воспользовавшись моментом, когда ключи от камеры надзиратели сдавали дежурному по крепости во избежание побегов — предосторожность тюремной администрации, — Мария, сняв с лампы стекло, облила себя керосином и поднесла горящий фитиль. Платье воспламенилось, загорелись волосы. Минуты, которые бы могли спасти ей жизнь, проходили в розыске ключей! Ее, обгоревшую, из седьмой камеры перенесли в другую, более просторную. Потом в новую, чтобы в бастионе стонов и криков умирающей никто не слышал. В тяжких страданиях Мария Ветрова умерла. Около нее дежурили жены жандармов и бред ее запоминали, чтобы утром передать донесение охранке. И в бреду умирающей искали нужную нить для следствия. Есть ли границы жестокости?! Ветрова была мертва, а на ее имя принимали передачи от двоюродной сестры Козиной, принимали, чтобы не будоражить общественность, принимали, чтобы скрыть страшную тайну Трубецкого бастиона. Тело ее не выдали родственникам для погребения. С предосторожностью вынесли тело несчастной, завернутое в черную материю, для тайного захоронения. В официальную бумагу о свершившейся трагедии генерал Эллис, комендант крепости, собственноручно вписал имя погибшей. Ночью тайком, без гроба, без обряда отпевания, мертвая Ветрова была перевезена на Преображенское кладбище и зарыта у стены. Жандармы не знали, кого хоронили. Тайна... В морозной земле выдолбили могилу, опустили тело в черном мешке, набросали земли. Подполковник, следивший за процедурой, самолично проверил, хорошо ли сровняли могилу с землей. Ох уж эти жандармы! Главное — сровнять могилу с землей, чтобы в памяти народной и следа не оставить. Жил человек и нет его, как нет и маленького холмика. Не безымянная могила, а пустота. Забросали землю снегом и опять разровняли, чтобы не вызвать подозрения. Черное дело!
И все же тайну скрыть не удалось. В газетах появились статьи под страшными названиями: «Живой факел в Трубецком бастионе!», «Трагедия в Петропавловской крепости», «Кто она?». Потребовала объяснения и несчастная мать, и Козина, и многие-многие. В Исаакиевском соборе состоялась панихида по безвременно убиенной царским самодержавием Марии Ветровой, потом широкой рекой разлилась процессия по Невскому. Траурные знамена, железные венки, венки из живых цветов... Впереди профессора Петербургского университета. Неторопливо в первых рядах шел и академик Бекетов, гордость российской науки. И опять казаки да полиция разгоняли манифестантов, опять кровь, залпы, аресты...
Манифестации состоялись и в Киеве, и в Москве... Когда на Крещатике казаки с нагайками после обычного внушения студентам грузным полковником, привставшим в стременах, кинулись на манифестантов, Мария и столкнулась с Идой Каменец. Огромную лошадь казак направил на девушку. Мария выкрикивала гневные слова, когда увидела, как под копытами лошади, нахлестываемой казаком с перекошенным от бешенства лицом, барахталась девушка. Она пыталась подняться, закрывая лицо руками, но казак, изловчившись, хлестал нагайкой и грязно ругался. Что же это? Еще несколько минут, и лошадь девушку затопчет... Казак гарцевал на лошади, кружа около упавшей. Негодяй... Негодяй... Мария, не раздумывая, бросилась на казака и, ухватившись за сапог, пыталась его стащить с лошади. Казак с остервенением начал хлестать и ее. Вряд ли она смогла бы управиться с казаком, да, к счастью, подоспел на помощь мастеровой с топором в руках.