Вера Корсунская – Три великих жизни [сборник 1968] (страница 102)
Первая ночь, проведенная им под открытым небом, с седлом под головою вместо подушки, ночь у костра, разведенного гаучосами, такими живописными в своих одеяниях, глубоко врезалась в его память.
Он почувствовал и понял тогда, почему гаучосы и индейцы любят свою независимую жизнь в пампасах и так отстаивают ее от европейцев.
Индейцы часто приходили в поместье, где остановился Дарвин, чтобы купить разные предметы.
Индейцы нравились ему своей красивой внешностью и свободной манерой, с которой они держались. Многих молодых женщин можно было назвать настоящими красавицами. Они поражали своим румяным цветом лица, блеском красивых глаз и изяществом очень маленьких рук и ног. Свои черные блестящие волосы они заплетали в длинные косы.
Не менее красивы были и юноши с их статным, мускулистым телом бронзового цвета.
Индейцы наряжались в яркие ткани, которыми они живописно драпировались, и украшали себя разноцветными бусами. Очень высоко ценили они всякие серебряные вещи. Мужчины гордились серебряными шпорами, уздечкой или рукояткой ножа.
Всю черную домашнюю работу выполняли женщины. Они навьючивали лошадей, устраивали шалаш на ночь, приготовляли пищу.
Мужчины охотились, делали сбрую и ухаживали за лошадьми.
Дарвин горячо сочувствовал неграм и индейцам в их борьбе за свободу. Но он далеко не всегда мог правильно разобраться в том, что́ видел.
По своим политическим убеждениям Дарвин был сторонником вигов, которые в то время считались наиболее передовой партией в Англии. Но вместе с тем он искренне преклонялся перед «британским флагом», несущим, по его мнению, культуру и богатство тем странам, которые он осенит собой. Потому-то Дарвин вполне и верил, что «Бигль» служит высоким целям просвещения, не подозревая истинной сущности экспедиции.
От Байа-Бланки до Буэнос-Айреса
В равнинах северной Патагонии Дарвин увидел много страусов. Он узнал, что страус не только бегает, но и плавает, и сам видел, как небольшое стадо страусов переплывало реку Санта Крус.
Гаучосы рассказывали Дарвину, что у страусов высиживает яйца самец; он же потом водит вылупившихся птенцов и в это время становится таким свирепым, что может напасть даже на человека. Несколько самок откладывают яйца в одно гнездо; четыре или пять самок приходят пастись в одно и то же время к одному гнезду.
Внимательным наблюдением за страусами Дарвин установил, что гаучосы были правы. Самка кладет яйцо через каждые три дня и более. В жарком климате ее первые яйца испортились бы к тому времени, когда она снесет последние, если бы она устраивала гнездо только из своих яиц. И вот самки в последовательные периоды времени кладут яйца в различные гнезда. Они в каждом гнезде оказываются все приблизительно одного возраста.
Один из офицеров застрелил экземпляр очень редкого вида страусов. Натуралист не успел еще разобраться, какая замечательная находка перед ним, как страуса изжарили и съели. Спохватившись, Дарвин спас остатки: голову, шею, ноги, перья, часть шкуры — и сделал чучело. Этот редкий экземпляр, названный именем Дарвина, находится в музее Зоологического общества.
Часто видел здесь Дарвин маленькую птичку «тинохор», напоминающую перепелку. Она любит купаться в пыли и песке, но только завидит человека, как тотчас исчезнет, словно сквозь землю провалится. Пройдет опасность — тинохор оказывается на том же самом месте: лежит плотно прижавшись к земле и становится неприметным. Другая птичка — касарита — приводила здешних хозяев прямо в отчаяние. Маленькая птичка, а какой вредитель!
Здесь ограды делают из глины. Птичка принимает тонкую стенку за холм и начинает пробуравливать круглое отверстие. В холме это начало длинного хода, в конце которого касарита совьет гнездо. Но в глиняной стене получается просто сквозная дырка. Касарита усеивает ограду множеством таких круглых отверстий; и любопытно было видеть, как эти «
От Байа-Бланки до Буэнос-Айреса расстояние около 400 миль, и почти все время дорога шла по необитаемой местности.
Всюду бродили индейцы, среди которых было много и мирных племен.
Дарвин ехал в сопровождении гаучоса бесплодными равнинами, часто страдая от жажды и отсутствия хлеба. Поднимался на горы и изучал их строение. Отдыхать удавалось только на военных постах. Пост помещался обычно в маленьком шалаше, не защищенном от ветра и дождя. Ели солдаты мясо оленей и страусов, приготовляя их на костре из сухих растений, похожих на алоэ.
Иногда встречалась настолько болотистая местность, что трудно было даже отыскать сухую площадку для ночлега.
По ночам горизонт алел ярким заревом: это горела трава, зажигаемая для улучшения пастбища, а может быть и для того, чтобы сбивать с пути бродячих индейцев.
В одном месте Дарвин был очевидцем града величиной с маленькое яблоко, побившего множество диких животных. Олени, страусы, не говоря уже об утках, ястребах и куропатках, стали жертвой этого града.
Переправившись через реку Рио-Саладо, Дарвин в изумлении остановился перед роскошным дерном, покрытым яркими цветущими растениями, каких не было на другом берегу. Местные жители помогли ему разгадать причину такой разницы в растительности. На этом берегу, покрытом пышным дерном, долгое время пасли огромные стада рогатого скота, своими экскрементами удобрявшего землю.
По мере приближения к Буэнос-Айресу стали появляться маленькие города, утопающие в садах.
Население встречало путников с подозрением, но слова в паспорте Дарвина: «
В полдень 20 сентября Дарвин приехал в Буэнос-Айрес.
Это оказался хорошо спланированный город. Дома стояли большею частью одноэтажные, с плоскими крышами, где вечерами отдыхали жители. В те времена Буэнос-Айрес еще не был одним из величайших портов мира, каким он стал теперь.
Через неделю Дарвин поехал в Санта-Фе, который лежит почти в трехстах английских милях от Буэнос-Айреса, на берегах Параны.
Дорога пролегала по малонаселенной местности, заросшей невероятно мощным чертополохом. Он заполнил здесь все земли и разрастался так буйно, что даже палы [33] против него были бессильны.
Вымершие чудовища
Самое интересное, что нашел Дарвин в этих местах, это многочисленные остатки сухопутных четвероногих — настоящее кладбище всяких вымерших чудовищ.
Гаучосы рассказали Дарвину, что они не раз видели кости гигантских животных вблизи реки Параны. Дарвин не мог удержаться от поисков, и они увенчались успехом. Он нашел костный панцирь какого-то вымершего животного, похожий на большой котел. Потом Дарвину попались косги мастодонтов, зубы токсодонта. К сожалению, некоторые из этих драгоценных костей крошились от прикосновения: тысячелетия пролежали они в наносах реки.
Дарвин испытывал великое наслаждение, собирая и очищая кости от земли, чтобы потом читать по ним прошлое млекопитающих.
Все эти находки останавливали на себе внимание в связи с его возрастающим интересом к проблеме происхождения видов. Как их объяснить, если признавать неизменяемость животных?
Он не мог не задумываться над фактами такого рода, не мог не размышлять над вопросом о происхождении живых существ, и вот почему.
В ноябре 1832 года Дарвин получил от Генсло второй том «Основ геологии» Лайеля. При том восхищении, которое Дарвин питал к этому крупнейшему английскому геологу, он, разумеется, должен был внимательно отнестись к его произведению, тем более, что интерес к геологии у него уже достаточно определился.
Лайель с самого начала обстоятельно разбирает проблему вида. Где границы колебания изменчивости растений и животных, какое отношение имеют вымершие виды к ныне живущим? Как следует рассматривать близость между многими видами, наследование изменений, почему вымирают одни виды и возникают новые?
Вполне естественно, что автор прежде всего подвергает критике две крайних точки зрения по этим вопросам: теорию катастроф Кювье и эволюционную, предложенную Ламарком.
Нет, теорию катастроф он решительно отверг уже первым томом «Основ геологии». Земные перевороты и спокойствие в периоды между ними, как учит Кювье, — с этим Лайель не может согласиться, потому что истинными причинами изменений лика Земли он признает никогда не прекращающуюся работу ветра, воды, влияний температуры. Нельзя принять вторую часть учения знаменитого француза о гибели всего органического мира во время каждой катастрофы и многократном возникновении его. Как ни ясен стиль Кювье, как ни убедительны доказательства и точны факты, Лайель не согласен. Не может органический мир быть создан сразу таким совершенным, каким мы его видим, и он не остается неизменным.
В этом прав Ламарк! Виды изменчивы, и границы между ними трудно установить, — говорит французский эволюционист. Лайель излагает теорию Ламарка и… не соглашается с ним. Что же отпугнуло его? «
И Лайель дает свой ответ, которым, ему кажется, он избегает ошибок Кювье и бездоказательных, как он полагает, рассуждений Ламарка.