Вера Корсунская – Карл Линней [1975, худож. В. Бескаравайный] (страница 35)

Вырастить у себя в садике и самому определить — это он считает надежным. В XVIII веке каждый ученый имел такой садик.

«Я устроил отдельный садик для них, — пишет он в 1773 году о растениях, семена которых ему прислал академик Паллас, — а также для ранее полученных мною сибирских растений. Теперь Ваши азиатские растения являются единственными, которые украшают сады северной Европы…»

Тесно был связан князь ботаников с русской Академией наук, искренне стремился он быть полезным ее процветанию и вместе с тем многое сам приобрел в результате многолетних связей с деятелями русской науки.

Линней — это эпоха

Иногда говорят, что Линней сам ничего нового не открыл, а только собрал и завершил исследования других, что вся его заслуга — в каталогизации и классификации природы. Да, верно то, что Линней имел немало талантливых предшественников!

Но это он вывел науку из критического положения, в котором она очутилась, создал науку ботанику на месте бывшего хаоса.

Он провел огромную реформу в ботаническом языке, без чего ботаника еще не была наукой по-настоящему, предложил простую схему классификации, применил ясный, удобный принцип двойных названий. Определил роды и виды растений. Он отобрал все правильное, сделанное до него другими учеными и подвел этим итог добытым ранее научным знаниям. Линней описал около 1200 родов растений, установил более 8000 видов.

Его интересовали вопросы биологии растений. Достаточно вспомнить «Календарь флоры», «Часы флоры», «Сон растений», вопросы кормовых и лекарственных растений. Исследования и систематизация животных сразу подвинулись, как только зоологи познакомились с зоологической схемой, терминологией и классификацией животных в первом же издании «Системы природы». Сам он описал около 2000 видов одних насекомых.

«Флора Швеции» и «Фауна Швеции» стали образцом для исследований по инвентаризации природных богатств. Пробирное дело, геология, палеонтология, фенология — во всех этих областях имя Линнея оставило большой след.

Мы помним, что Линней написал несколько больших учебников и учебных руководств по ботанике: о лекарственных веществах, о признаках болезней, о питании. И это еще далеко не все, что сделано одним человеком! Гениальным, исключительно добросовестным, преданным науке, редкой работоспособности!

При всех этих качествах все-таки встает вопрос: как же удалось это сделать? Вот здесь и надо сказать о предшественниках Линнея.

Во многом его успехи объясняются тем, что при поразительно счастливых данных, которыми обладал этот великий ученый, он во всех своих начинаниях обращался к тем, кто раньше положил свой камень в фундамент науки. Обобщить, подвести итог сделанному и двинуться дальше — такому принципу он следовал всю жизнь, не открывая открытого, не пренебрегая им и никогда не задерживаясь на достигнутом.

«До Линнея животное и растительное царства походили на переполненную сокровищницу, в которой тысячи тысяч драгоценностей лежат в пестром беспорядке, и где хотя каждый может найтись в крайнем случае, но всякий по-своему. Линней внес в нее порядок, который с радостью был принят всем светом, потому что отнюдь не все народы могли сообщаться между собою и понимать друг друга в своих сношениях», — пишет немецкий педагог и писатель Россмесслер.

Естественно, что труды Линнея и других ученых ближайших после него десятилетий ставили главным образом цели систематизации материалов; хаос фактов нуждался в порядке и форме, «хаос нужно было облечь в форму».

И это было достигнуто, а потом некоторое время и довольно «долгое время восхищались приобретенным порядком». На разные лады варьировали систему Линнея, строили одну за другой новые, но мало думали о связях между организмами, о причинах их сходства. Главным делом зоолога и ботаника явилась систематика.

Чтобы правильно найти место организма в системе, стали считать самым важным точнейшим образом описать его. Подсчитать число костей и косточек, число лепестков, тычинок и пестиков, рассмотреть в деталях строение растения или животного, отметить каждое пятнышко, волосок и — отнести к определенной систематической группе.

Задачу науки, удел ученого наилучшим образом сформулировал французский зоолог и анатом Жорж Кювье: «Называть, описывать и классифицировать — вот основа и цель науки».

Эта формула стала своего рода знаменем, девизом многих исследователей.

Но наступило время, когда наука, стремительно развившаяся со времени Линнея, получив от него огромный толчок к движению вперед, вдруг затопталась на месте. Она не говорила больше нового слова — значит, и не двигалась дальше. Потому что одно описание мелких фактов без попыток связать их общим рассуждением ничего нового не приносило.

«Определяем вид по одной шкурке, по одному экземпляру, даже не всегда живому, а набитому, не зная ничего о его органических изменениях и условиях, его переходных формах, его жизни и проч., и прибавляем только под конец описания: „Чучело видел я в таком-то кабинете“ или: „Единственный экземпляр этого насекомого у того-то“», — писал русский ученый К. Ф. Рулье.

Принципы классификации были неверны, потому что они не касаются родства организмов. По существу, классификаторы послелиннеевского времени оказались более формальными, чем их великий учитель.

Пусть Линней произвольно брал один, два признака, но какие признаки? Наиболее существенные, прошедшие красной нитью и в современные системы: строение органов размножения цветка, строение сердца у позвоночных. Его же последователи, стремясь учесть возможно большее количество признаков, размельчили их невероятным образом. «Лишнее пятнышко, бугорок, отверстие, присутствие или отсутствие волос, перьев, игл на животных различных классов, особенно низших, почитаем мы достаточным для разграничивания видов», — возмущался Рулье.

Поиски и раздумья в отношении естественной системы Линней не оставлял всю жизнь. В течение всей своей деятельности он разрабатывал ту и другую систему. В труде «Классы растений», опубликованном в 1733 году, он писал о ней намного раньше, чем появилась его полная «Система природы». Значит, дело было не так, как иногда думают: Линней создал искусственную систему, был недоволен ею и под конец жизни стал создавать новую, более совершенную — естественную.

Нет, всю жизнь он неутомимо искал, какие же естественные группы существуют в природе, какими признаками в целом они характеризуются. «Признак — слуга, а не господин», — говорил он. И напрасно иногда думают, что Линней был рабом своей искусственной системы. Он ею пользовался, но искал одновременно лучшую.

«Наука есть достояние общее, — писал Д. И. Менделеев, — а потому справедливость требует не тому отдать наибольшую научную славу, кто первый высказал известную истину, а тому, кто умел убедить в ней других, показал ее достоверность и сделал ее применимой в науке». Такими словами можно ответить тем, кто считает, что Линней только обобщил труды предшественников и ничего не открыл сам.

Наши советские ученые много трудятся над тем, чтобы правильно, справедливо разобраться в научном наследстве Линнея и оценить его достойно, по заслугам перед потомством.

Глава VII

Последние годы

Я отжил свое время и выполнил задачу, которую возложила на меня судьба.

Привести мой дом в порядок

Годы шли и шли… Старел князь ботаников. Увеличивалась сутулость, морщины избороздили высокий лоб, но по-прежнему открытое лицо оставалось почти всегда веселым.

«Его глаза были самыми прекрасными, какие я только видел. Они, правда, не были большими, — вспоминает его ученик Фабрициус, — но были блестящими, проницательными и чрезвычайно живыми. Уверенно я не могу назвать их цвет, но я видел их взгляд, который, казалось, проникал прямо в глубину моей души».

«Сердце его было открыто ко всякому выражению радости; он любил общество, любил позабавиться, был весел и любезен в разговорах, обладал живым воображением и имел счастливый талант рассказчика, кстати вставляя анекдоты; был очень вспыльчив, но легко успокаивался», — говорит о Линнее тот же Фабрициус.

Эти замечательные черты Линней сохранил и в старости. В 1772 году приехал к нему из Геттингена один профессор, его бывший ученик, и с радостью отметил: «В этом великом человеке я нашел ту же самую сердечность, ту же живость духа, такое же стремление собирать редкости по натуральной истории, которым я удивлялся в нем, когда он был значительно моложе и когда я слушал его лекции».

А вот как Линней сам рисует свой портрет: «Фигура средней величины, скорее низкая, чем высокая, не тощая и не жирная, средней мускулистости, уже с детства с выдающимися венами.

Голова большая с затылком выпуклым и по шву поперек сжатым. Волосы в детстве белокурые, потом были темные, в старости серые. Глаза карие, живые, очень острые и веселые. Лоб в старости морщинистый. Маленькая бородавка на правой щеке и немного более крупная на правой ноздре. Зубы плохие, испорченные зубными болями с детства».

Можно ли более сжато и в то же время так точно описать человека, как это сделал Линней в отношении самого себя: умелая рука натуралиста, привыкшая давать четкие характеристики объектов естественной истории! Ну, а если в качестве «объекта» выступил сам ученый, его перо также не ошиблось.