Вера Капьянидзе – Случайные встречи (страница 5)
Петрушу забирали на Покрова. Ночами прихватывали слабые морозцы, а днем все раскисало. Только кое-где на полях редкими проплешинами уже белел снег. С Петрушей на фронт уходили еще пятеро ребят из деревни. Председатель – Иван Никифорович пожалел ребят, и чтобы не месили семь километров грязи до райцентра, выделил им колхозную полуторку. Провожать ребят к сельсовету собралось все село. Пока председатель говорил напутственную речь, Мария еще как-то держалась. Правда слезы сами собой текли и текли из ее уже ничего не видевших глаз. А уж когда Иван Никифорович скомандовал:
– Ну, что ж, ребяты, грузитесь! Ждем вас со скорой победой!
Тут уж Мария не выдержала. Раненным зверем завыла, заголосила, намертво вцепившись в Петрушу. Сын неловко прижимал ее к груди, гладил по голове, как ребенка, пытался успокоить:
– Ну, чего ты, мама, все обойдется…
От его жалости Мария еще пуще заходилась в крике…
С самого начала войны она со страхом ждала этого дня. Петруше осенью исполнялось 18 лет. Но летом в ней еще теплилась слабая надежда, что все обойдется, война вот-вот закончится, и ее Петруше не придется воевать. Довоенное радио обнадеживало: там каждый день рассказывали, какая у нас могучая и непобедимая армия, и песни такие хорошие пели. Да и Сталин-батюшка, хоть и грозен, но страну на поругание буржуям не отдаст. Но война, проклятущая, все никак не заканчивалась, песни по радио сменились горькими сводками Совинформбюро, которые слушали, затаив дыхание, и не понимая, куда же девалась наша мощь. Так что к осени ничего не обошлось…
Петруше было стыдно перед ребятами, а еще стыднее – перед девчонками. Провожать пришли обе его зазнобы: Клавочка и Зойка. Петруша был видным парнем на деревне. Везде первый: и работать, и петь, и плясать. Ни одна девка тайно сохла по его соломенному кучерявому чубу да голубым глазам с лукавинкой. А он выбрал себе сразу двоих. Они нравились ему обе, и он все никак не мог определиться, какая же из них больше. Один день казалось, что Зойка – дробненькая, огневая, веселая, без которой в клубе и танцы – не танцы. Другой день – Клавочка: скромница, стеснительная и молчаливая. Но уж до чего ласковая и рассудительная! Не девка – лебедушка. С таких, наверное, и сказки придумывали. И вот теперь вместо того, чтобы попрощаться с девчатами, он должен успокаивать мать. Петруша даже разозлился на нее «Ну, как маленькая».
– Теть Дунь, ну скажи ты ей, – увидел он материну сестру.
– Правда, Маш, ну что ты ему душу-то рвешь? Нешто можно так по живому человеку убиваться? Перестань, не то еще беду какую накличешь.
– Ох, да что ж ее кликать-то? – совсем по-старушечьи запричитала Мария. – Вот она, тутотки! Василий, как летом ушел, так и сгинул. А Ниночка, доченька моя, где она мается с двумя малыми детками? Теперь и последнюю мою кровиночку забирают… – уже навзрыд выла Мария, обхватив сына мертвым кольцом уставших, натруженных рук.
– А ну-ка! – разозлилась на сестру Дуня, силой разжимая ей руки, – отпусти парня! Дай ему по-человечески с людьми проститься… Эх, вцепилась-то, что клещ! Нечего выть да причитать. Ни одна ты такая теперича. Ну, как все начнем слезы лить, так и страну всю утопим. Одного твово Петрушу забирают, что ли? Ты глянь-ка, сколь домов осиротелых без мужиков стоит! Если каждая баба мужика к юбке привяжет, кто тогда немца воевать-то будет? Не сходи с ума, сестрица…
Даже отец, все это время стоявший в сторонке, не выдержал, подошел, сурово похлопал Марию по плечу:
– Ну, будя, будя убиваться. Проводи сына достойно, не рви ему сердце.
Отец уже много лет не разговаривал с Марией – обижался. С того самого дня, как они с Василием вступили в комсомол. Был он истинно верующим, новую власть никак не хотел принимать.
– Ишь, чего выдумали, в косомольцы подались! Косомольцы эти нас всех до нитки обобрали, и вы туда же! Ну-ну, на кого ж теперя молиться станете? На идола ихнего – Ленина?
Дуня с трудом оттащила Марию от сына, прижала к себе:
– Ничего, ничего, сестренка, не такое перемогали. Будет и на нашей улице праздник. А Нина, ну что ж Нина? Ведь не звери же они. Нешто у них рука на младенцев поднимется? Поди, у каждого тоже свои детки есть.
Старшая дочь Марии была замужем за офицером-пограничником и уже четыре года жила вместе с мужем в гарнизоне где-то под Брестом. В феврале у нее родилась вторая дочка. Этим летом они как раз собирались приехать в отпуск, да не успели, война помешала. И что с ними стало, никто не знал.
Высвобожденный Петруша зайцем скакнул к девчатам, около которых вьюном вился его закадычный дружок Гришка. Того оставили до лета – возрастом еще не вышел.
– Ну, что, девчонки, писать-то будете?
– Будем, – хором выдохнули обе, и недобро покосились друг на друга.
– Вы глядите тут, замуж без меня не повыскакивайте, дождитесь солдата. Целоваться-то будем?
– Да ну тебя, – радостно засмущались обе.
Уже нетерпеливо сигналил водитель, собирая новобранцев. Петруша, улучив момент, сграбастал обеих девчонок и расцеловал их в щеки. Те и ахнуть не успели, только зарделись, как маков цвет.
– Ох, осрамил на всю деревню! – притворно рассердилась Зойка, а Клавочка торопливо сунула что-то в карман его ватника.
Подбежал к деду, обнялись с ним степенно, по-мужски:
– Ну, внучок, не посрами нашего рода. Защищай землю-матушку, да себя побереги. Без надобности в самое пекло не суйся, воюй с головой.
– Есть воевать с головой! – шутливо откозырял ему Петруша. – Ты дед, тово, на маму уж не серчай. Помогай ей, если что. Одна ведь остается.
– Подмогну, конечно. Родные все же.
Водитель грузовика, стоя на подножке, уже нетерпеливо что-то кричал и махал рукой.
Петруша кинулся к Марии с теткой Дуней.
– Ну, племяш, бей там крепче фашистов проклятых, – потрепала его за пшеничный чуб тетка. – Эх, обстригут красоту этакую!
Петруша поцеловал тетку, обнял мать:
– Ну, все, все, мама. Держись тут. Скоро все вернемся.
Мария приникла к нему всем телом, с каждой секундой тяжелея и обвисая на его руках.
– Теть Дунь, держи ее!
И махом вскочил в кузов. Мария бежала за машиной, когда уже все односельчане, остановились. И все что-то кричала, кричала. Петруша не мог разобрать, доносились только обрывки слов:
– Отца… стренешь… писал…
Потом ноги у нее словно подломились, и она упала сначала на колени, постояла так, а потом ничком рухнула на мерзлую холодную землю.
– Мама!!! Не надо!!! – истошно закричал Петруша, пытаясь криком поднять ее.
Он не на шутку перепугался. Почудилось, что сейчас земля поглотит, вберет в себя это слабое, безжизненное тело. И только когда к Марии подбежала Дуня, и стала поднимать ее, Петруша немного успокоился. Но еще ни одну ночь перед глазами будет всплывать страшная картина: его всегда такая сильная и веселая мама бездыханно распласталась на земле. Так бывает после леса. Целый день наползаешься, отыскивая в траве ягоды, а ночью только сомкнешь веки, а они вот – стоят перед глазами: красные, спелые, одна крупнее другой…
А потом стали всплывать уже другие картинки: карабины, патроны, устав, рытье окопов, стрельба, марш-броски… Все, чем с утра до ночи наспех заполняли их стриженные головы, не оставляя ни одной свободной минуточки на посторонние мысли. А подумать Петруше ох, как хотелось! Обстоятельно, дотошно вспоминая мельчайшие подробности деревенских посиделок и будней, чтобы понять, наконец, кто же из двух девчонок успел сунуть ему в карман девичий, нежный платочек? Сейчас этот маленький клочок материи, старательно обвязанный кружевами, с вышитым в уголке аккуратным сердечком, был для него все равно, что признанием в любви, доказательством нежности. «На той и женюсь, – решил для себя Петруша. – Вот только как вызнать, кто из них? Ведь ни за что не сознаются». Время на это оставалось только после отбоя, и стоило ему начать думать об этом, как глаза сами собой смыкались, и вместо девчонок и платочка, задавшего ему неразрешимую загадку, перед глазами плыли осточертевшие за день саперные лопатки, котелки, сапоги с портянками…
Через два месяца, наскоро обученных азам военной премудрости, их повезли в Куйбышев для формирования полка. Петруша, за свою короткую жизнь нигде не бывавший дальше Сызрани, где учился на курсах трактористов, был ошеломлен большим городом, огромным скоплением народа. «Как же так, – невольно думал он, – Столько народищу, а какого-то немца задавить не можем? Ничего, доберемся до фронта, уж тогда точно башку ему свернем». Ребят, вместе с которыми его отправляли в армию. Петруша растерял. На пересыльном пункте при райвоенкомате их сразу разделили по родам войск. Петруша, как тракторист, сразу попал в танкисты. Его с другими ребятами отправили под Куйбышев.
Через два месяца обучения, уже в самом Куйбышеве формировали полк. Танкистов распределяли сразу по экипажам. Командиром Петруше достался молодой лейтенант, только этим летом окончивший училище. Был он года на три-четыре постарше Петруши. Двое других: стрелок и радист уже успели повоевать. Оба после ранения, они и держались особняком, свысока поглядывая на необстрелянную молодежь. Так что волей-неволей молодой лейтенант и Петруша тоже объединились. А уж когда лейтенант узнал, что у Петруши свояк – пограничник затерялся где-то под Брестом, вообще проникся к нему большим уважением.