Вера Камша – Темная звезда (страница 92)

— Ты говоришь загадками. Враг? Я понимаю, что не друг, но кто это, какой он, откуда, чего хочет?

— К несчастью, я знаю слишком мало. Я догадалась, кто нам противостоит по ощущению сосущего ужаса, который его окружает. А Великая Защита давно уже не Великая, хотя еще стоит. Но нам одним не продержаться. Нас, Уцелевших, осталось трое, а против нас сила, с которой с трудом справились даже боги.

— Какие боги?

— Те, кто создавал этот мир. Враг когда-то был одним из них, но этого времени не помнит никто… Потом он предал всех… Не спрашивай меня, я ничего не знаю. Враг пытался сотворить что-то ужасное, но его удалось остановить. Он был заточен меж корнями Варты, а теперь вот очнулся и хочет вернуться. И вернется, если мы не уймем его приспешников здесь и сейчас.

— Мы?

— Мы, эльф. Какие ни на есть — смертные, бессмертные, темные, светлые…

— И что нужно делать? — вздохнул эльф.

— Если бы я знала. Мне не дано прозревать будущее, а о прошлом я знаю непростительно мало. Все, что я могу, это узнавать Избранных и сдерживать враждебные силы, готовые вырваться за Черту. Дважды мне удавалось говорить с Ушедшим, первый раз, когда на меня свалилась эта ноша, и второй раз в ночь нашей встречи… Но его слова темны, и не мне их понять. — Матушка помолчала, устало глядя на яркую болотную зелень. — Любое Пророчество исполнимо вплоть до свободы выбора, эльф.

— Я слышал это…

— Это одна из немногих абсолютных истин…

— Тогда ты казалась уверенной и знающей.

— Я лгала. Я занимаю чужое место, эльф, место Стража, а этого удостаивались лишь полубоги. Я же была лишь младшей дроной[97] в храме О… Если б не несчастье, я никогда бы не стала хозяйкой Тахены.

— Тахены?

— Тахена, Горда и Явелла. Три разрыва Великой Защиты. Омм не стал замыкать кольца, уж не знаю почему…

— Уцелевшая, теперь я уже совсем ничего не понимаю!

— Была Великая Защита. Были в ней три прохода, которые охраняли Стражи. Их делом было следить, не поднимает ли Враг голову, а, увидев признаки этого, запечатать врата и послать весть самому Омму. Это было их послушанием, прошедшие его уходили в Горный Чертог, а их место занимали другие. Время шло, но Враг не подавал признаков жизни, и Стражи, страшно сказать, начали сомневаться в том, что он вообще существует. Стража стала ритуалом, испытанием для тех, кто вступал в свиту Омма.

Они растеряли Древнее Знание, стали недопустимо небрежны. А потом пришли другие боги и с ними твои родичи, эльф. Наши Боги были уничтожены, храмы разрушены, а дроны… Кто-то погиб, кто-то смирился, а я бежала, эльф… Бежала сюда и успела принять от великой гарги власть над Тахеной, власть, но не знание и не силу… Сегодня Тахена — это я, а я — это Тахена. Я привязана к этому месту. Знаю, что Горду стерегли настоящие Стражи. Они живы, они могут знать больше, но я их никогда не видела и не увижу. Я даже не знаю, какие они. Стражи могут встретиться лишь в Горном Чертоге… Все, что я могу, — это защищать Тахену до конца.

Все, все бежали… Сначала мы, потом пришлые боги и эльфы, а сейчас удрали и их отродья, Хозяева… Словно, когда Враг вырвется на свободу, где-то в этом мире можно будет спастись.

— Корабль должен утонуть, и крысы его покидают… даже в открытом море.

— Странно ты говоришь о своих сородичах, эльф. Но давай поговорим о Благодатных землях. В нашу пору их звали Рассветными… Я не вмешивалась в дела этого мира, но слыхала, что о грядущем возвращении Врага говорилось в Пророчестве, и о том же пытался рассказать твердолобым смертным великий маг, которого потом прозвали Проклятым. Возможно, он что-то знал. Церковь должна была сохранить эту тайну.

— Я знаю ее. Скажи мне, Уцелевшая, сколько времени у нас в запасе?

— Мало. Враг набирается сил. Я чувствую его голод и ненависть. Дело за его пособниками. Конечно, по вашим меркам может пройти несколько лет, даже целая человеческая жизнь, пока падут преграды. Но для меня казнь назначена на утро, а для эльфа — через месяц, а для человека — через несколько лет! Да, ты знаешь, что Рене здесь?

— Он жив?!

— Жив. Был ранен, сейчас почти здоров. Вообще-то ему пора в Эланд, но я задержала его. Нужно, чтоб вы увиделись. Я провожу тебя к нему, но не раньше, чем мы закончим разговор.

— Уцелевшая…

— Можешь называть меня Эаритэ, или, по-вашему, Сумеречная.

— Эаритэ, в ночь нашей встречи ты что-то говорила Рене. Может быть, теперь откроешь, что именно.

— Изволь. Но это ничем тебе не поможет Прошлое Рене как на ладони, а будущее окружает туман. Он — человек, на котором ломается дерево судеб. Его жизнью и смертью, любовью и ненавистью спасется или погибнет этот мир. Большего знать никому не дано.

— А я?

— Ты пройдешь с ним до конца пути и далее. Но что это будет за путь и сможете ли вы его одолеть, не знаю. В этом мире нет силы, что скажет вам — идите туда-то, а в конце сделайте то-то; не будет никого, кто поведет вас за руку. Вы должны догадаться сами, что делать и довести дело до конца, возможно, самой страшной ценой. Помощи ждать неоткуда, а благодарности, скорее всего, не будет.

— Что ж, долги надо платить. В этой жизни слишком много хорошего, чтоб сдаться без боя. Но не знаешь ли ты, что такое Темная Звезда?

— Это тянется из глубины веков. Землю Тарры еще топтали Первые Боги, а ни меня, ни моего храма еще не было, когда самому Омму было открыто гаргой,[98] что придет время и Темная Звезда — Эстрель Оскора укажет дорогу или к жизни, или к смерти.

— Путано и неясно.

— Как и все, что становится слишком очевидным, когда случается. Никто так и не узнал, что такое Эстрель Оскора. Звезда ли это, или что еще… О ней говорили, потом эти слова забылись на многие века, и вот сейчас… Мне о ней сказал Ушедший, Рене дважды слышал от умирающих от Агва Закта, что Темная Звезда взойдет в Таяне, и он должен быть готов.

— А что еще сказал тот, в пылающем Камне?

— Что Темная Звезда рассеивает туман над головой Рене, и это дарит миру надежду, а ему — страшную судьбу, когда смерть представляется счастьем.

— Она действительно беременна. Ребенок появится на свет в начале месяца Сирены…

— Значит, это сын Стефана, а я думала, между ними ничего не было.

— Это их дело, Лупе. Он ее любил…

— … и толкнул в руки собственного отца. Я еще могла бы это понять, будь он действительно калека, но Роман, судя по всему, его все же вылечил. Нет, Симон, я не осуждаю их за то, что они обошлись без церковного благословения. Хотя от этой овечки я такого не ожидала…

— А я, скорее, не ждал от Стефана… Положи-ка мне еще… Спасибо. Так вот, Герика всегда была готова подчиниться, тем более Стефану, к которому была искренне привязана. А вот он, мне казалось, был слишком кавалером, чтоб этим воспользоваться.

— Может, он хотел увидеть ее на троне матерью наследника.

— Женись он на ней, ничего бы не изменилось. Даже умри Стефан раньше отца, его ребенок так и так наследовал бы корону. — Маленький медикус с наслаждением отхлебнул из расписанной синими цветами чашки и бережно поставил ее на блюдце. — Я еще раз убедился, что чужая душа — потемки. И так ли уж безумен был Зенон, когда поднял нож на родного брата? Говорят, он любил свою невесту…

— Прекрати, — Лупе с досадой отодвинула деревянную баклажку со сметаной — мы не должны думать плохо ни о Стефане, ни о Рене, ни о Романе, иначе мы сойдем с ума… Важнее решить, что нам делать с беременной королевой и ручной рысью, особенно если нагрянет твой брат.

— Он еще, кстати, и твой муж!

— Да помню я, помню, но он, прежде всего, пьяница и болтун. Ты представляешь, что будет с нами со всеми, если узнают, куда девалась Герика?! Ее надо увезти отсюда.

— Невозможно, — Симон встал, словно давая этим понять бесполезность споров, — женщина очень слаба, находится на грани помешательства, она может потерять ребенка в дороге. И к тому же выдать нас всех. Дождемся родов, другого выхода я не вижу. Через полгода ее наверняка перестанут искать, решат, что бросилась в Рысьву или провалилась в какой-нибудь потайной ход. Весной мы все благополучно переберемся в Арцию, оттуда через Гверганду в Идакону. Если же заявится Родолъф, придется поить до бесчувствия и подправлять ему память.

— А Преданный?

— С ним легче всего. Зверюга умнее нас с тобой. Чуть стукнет дверь, он уже в чулане под лестницей. И, знаешь, мне как-то спокойнее, когда он в доме. Ладно, малыш, я пошел. Сегодня у меня господин Став, вдова пирожника с Каравайной, близнецы Войяты и этот дурной Адам.

Симон с кряхтеньем облачился в аккуратненькую оранжевую мантию, дававшую право ночью выходить на улицу без специальной бирки, выдаваемой уличным приставом, взял увесистую сумку со снадобьями и вышел, чмокнув невестку в худенькую щеку. Лупе машинально закрыла дверь, убрала со стола и, поставив на поднос кувшинчик с молоком, свежие лепешки и блюдце с медом, поднялась на чердачок. До недавнего времени там царствовал Симон, хранивший в самом сухом месте в доме запас трав и колдовавший над своими микстурами и порошками. Медикус засиживался наверху допоздна, нередко там и ночевал, а уходя, тщательно запирал дверь на несколько замков. Предосторожность была не лишней — охочий до выпивки единоутробный братец, как мотылек к свече, стремился к изготовляемому Симоном из вина прозрачному зелью, на котором лекарь настаивал травы.