Вера Камша – Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Рассвет. Часть 4 (страница 46)
Снега зима не жалела, слуги с ее подарками пока справлялись, но расчищенные тропинки ограждали белые бастионы. Зато в никем не убираемом лабиринте землю лишь слегка припорошило, будто в середине Осенних Волн. В прежние времена это если б не испугало, то удивило, однако госпожа Арамона успела повидать слишком много, чтобы волноваться из-за отсутствия сугробов, ну нет – и что? Будь это место простым, сюда бы всем замком веками не бегали! Впереди сдержанно блеснуло, и Луиза узнала камни, возле которых утонула сестра хозяйки.
Покойную в Альт-Вельдере терпеть не могли и слегка побаивались, как боятся недобрых сумасшедших, однако ничего удивительного в том, что гулявшая в одиночестве графиня Борн утонула, не было. Таких надо водить на цепи, а не пускать на вольный выпас. Если ты, конечно, не надеешься, что мотающая тебе жилы дрянь, оставшись без присмотра, рано или поздно свернет себе шею. Капитанша вгляделась в освободившую от обузы целый замок воду и не увидела ничего. Драконий источник был откровенней и своего золота не стеснялся, а тут – как в Кошачьем омуте, к которому украдкой съездила беременная Луиза. Тогда она не то чтобы верила, просто очень хотела сына не от мужа, верней, чтоб он удался не в Арнольда и не в господина графа…
Первый камень торчал из озера уже совсем рядом, летом он и его более дальний собрат наверняка были серо-зелеными, зима превратила их в глыбы молочного стекла. Если б не опасность свалиться, можно было бы, не замочив ног, перебраться на второй валун, что-то бросить в воду, о чем-то попросить… Госпожа Арамона поправила поддетый под меховую шапочку пуховый марагский платок и невесело усмехнулась. В юности она бы просила закатных тварей о красоте, позже – о ночи с герцогом Алва, а в Октавианские погромы – о жизни для детей, но сейчас из души не рвалось ничего. Явись ей и вправду кто-то всесильный, женщина честно бы забубнила про хорошего жениха для Сэль, удачу для Герарда, здоровье и красоту для младших, она бы не забыла спихнуть Арнольда Зое и попросить помощи при родах для графини Ариго и Юлианы, но это было не то… Не то! Прежнее исступленное желание и готовность отдать всё и больше куда-то делись, а взамен не пришло ничего. Такой жалкой неудачницей Луиза себя не чувствовала даже в ранней юности, да что там юность! Она перенесла и купленного жениха, и обглоданное маменькой приданое; Арнольд – тот свою должность получил, а вот «молодая» осталась без алатских шалей и седоземельских мехов, которые прекрасная Аглая решила не отдавать.
Требовать свои сундуки Луиза не стала, она даже не пожелала матери подавиться, потому что впереди ждал свой дом и своя жизнь. Луиза Арамона рожала, варила варенье, орала на мужа, сплетничала с соседками и думала, что это до смерти, а налаженная жизнь лопнула как яйцо, из которого вылезло нечто переливчато-безумное, ядовитое и при этом крылатое. В два последних года чего только не намешалось, но обиды на всё и за всё до сегодняшнего дня не было, и из-за чего?! Подумаешь, в сердце пусто, лишь бы не в голове. Хороша бы она была, если б била крылышками и пищала, как маменька, хотя у маменьки-то как раз всё от ума: и обиды, и улыбочки, и просьбы…
Тихонько шелестели замерзшие тростники, дрожала вода, по обледеневшим глыбам скользили синеватые отблески, и начинал зябнуть нос. Пора было возвращаться, но Луиза, как последняя дура, таки полезла на обледеневшую каменюку. Ей повезло, она даже не споткнулась. Безнаказанная глупость придала сил, и капитанша перебралась на дальний валун. Сгустившийся туманчик мешал разглядеть как следует, но в стеклянных глубинах что-то поблескивало. Наверняка колечко или брошка… Принесшая их дурочка знала, чего хочет, может, даже получила.
За то, что она сотворила потом, госпожа Арамона любому другому отвесила бы оплеуху. Женщина стащила перчатку и со всей силы царапнула толком не заживший вчерашний порез; показалась кровь, и Луиза, присев на корточки, со словами «пусть всё обойдется» сунула окровавленный палец в ледяную воду.
4
Обделенные дворцовой роскошью залы за полсотни лет обрели сходство с Нохой и Лаик, но безнадежными отнюдь не казались. Арлетта и без Коко предложила бы дюжину уловок, превращавших унылую осень в величественную зиму, но Георгия увела «дорогую Арлину» в звонкие от пустоты анфилады за другим, иначе тут были бы, самое малое, комендант и пара секретарей. Отсутствие посторонних обещало тайный и якобы откровенный разговор, но облегчать Георгии его начало графиня Савиньяк не собиралась.
– Мне кажется, лучшего места для трона не найти, – графиня со всем одобрением, на которое была способна, оглядела почти квадратную комнату с высоченным потолком и хорами. – Похоже, тут собирались устроить домовую церковь, значит, со звуком должно быть в порядке. Если, конечно, позже ничего не замуровали.
– Кто-нибудь проверит, – Георгия подхватила спутницу под руку. – Арлина, я даже не знаю, смеяться мне или плакать. С одной стороны, я безумно рада, что Рокэ жив, а ты не лгунья, с другой… Я в вас с Бертрамом слегка разочарована, правда, странно?
– Трон лучше поднять на помост, необязательно постоянный, проще обойтись дощатым, правда, потребуются ковры или хотя бы черное сукно.
– Поверь, я ценю твою тактичность, но я договорю. Окажись я права, я бы сделала все возможное, чтобы поддержать вашу ложь хотя бы до осени, ведь известие о гибели Ворона окрылило бы наших врагов. Ну и все эти перестановки с наследованием пришлись бы страшно не вовремя.
– Зачем пугать себя задним числом? – «не поняла» Арлетта. – У тебя и так уйма дел, ты хотя бы представляешь, сколько Лучших Людей придется принимать?
– Примерно, – герцогиня задумчиво приоткрыла одну из четырех дверей. – Ты права, лучшей тронной не найти. Мы выходим из личных комнат, регентский совет и самых заслуженных устраиваем справа и слева от возвышения, остальные прекрасно встают в первой комнате анфилады… Арлина, я была на тебя страшно обижена за маму, но теперь понимаю: это я тебя оскорбила своим недоверием. Ты всего лишь ответила, пусть и зло. Очень зло, Арлина.
– Мне жаль, но мне в самом деле пришла в голову такая мысль. Другое дело, что, не выведи ты меня из себя, я бы сдержалась. Все-таки я слегка разучилась быть Рафиано, а хоронить Рокэ после всего, что на него свалилось… Нет, я знаю, что это добрая примета, но мне она не нравится.
– И мне. Ты меня прощаешь? Ведь я тебя простила.
– Разумеется. – Алиса обожала примирения и извинения из-за мелочей. Зло покрупнее, или то, что она считала таковым, королева не забывала никогда. – Увы, пролитое вино в бокал не вернуть. Чем дольше я думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что королева решила пожертвовать ничтожным королем. Во имя королевства и немного во имя любви. Я тогда не обращала внимания на взрослые дела, но как нам читали Лахузу, запомнила… «
– Я не хочу в это верить, Арлина! Не хочу, но смерть отца Талиг в самом деле пережил безболезненно, это заговор против законного регента породил два мятежа и то безумие, которое мы сейчас останавливаем, мама бы такого не допустила. Были бы живы все – и твой Арно, и несчастные Эпинэ, даже глупышка Одетта… Ты ведь знаешь, что с ней случилось?
– Нет.
– Нет? Хотя, конечно… Тебя всю жизнь оберегали от неприятных известий.
– Что случилось с Одеттой?
– Она пыталась защищать память Катарины, ее утопили, так жаль…
– Да, очень. – Вот так и бывает… Рыданья над дохлыми птичками, кудахтанье над внучкой – и поступок, на который не всякий рыцарь отважится. – Может быть, вернемся к нашему разговору?
– Ты бываешь удивительно бесчувственной, но как хочешь. То, что Алва жив, заметно улучшает наше положение и дает какое-то время, но союз, подлинный союз севера и юга, необходим по-прежнему. Я могу повторить свои доводы.
– Не надо.
– Рудольф думает так же, как и я, но он прежде всего жалеет Фриду. Он жалел ее и в первый раз, а теперь винит себя в несчастье дочери и хочет видеть её счастливой. Ты не думай, он крайне высоко ценит Лионеля, он даже был готов, если бы Рокэ не вернулся, передать ему Талиг, но не Фриду. Видишь, как я откровенна.
– Вижу. Ты не оставила мне выбора. Я против этого брака, Геора. Подобный союз должен заключаться либо по взаимной любви, либо по взаимному равнодушию. Когда любовь сталкивается с равнодушием, летят искры, а поджигать Талиг сейчас даже опасней, чем год назад.
– О какой любви ты говоришь?
– С уверенностью я могу сказать лишь о ревности. Урфриду я едва знаю, но она неожиданно прислала мне письмо, по большому счету пустое. За одним исключением – тогда еще маркграфиня предостерегала меня против матери и дочери Арамона. Я провела в их обществе довольно времени, чтобы понять: обвинения беспочвенны. Единственным разумным объяснением для этого письма является сплетня, возникшая после дуэли Лионеля с сыном Манрика. Урфрида ревнует, а значит, она никогда не уживется с человеком, который, по мнению баронессы Капуль-Гизайль, не имеет сердца.