Вера Камша – Сердце Зверя. Том 3. Синий взгляд смерти. Рассвет. Часть 2 (страница 41)

Фельсенбург известен своеволием и непредсказуемостью, он может нарушить приказ, а господа «истинные вариты» достаточно безграмотны, чтобы назвать саймурское наследство своим. Уже первая победа поднимет дух нашей армии, но ежедневное зрелище со ставками может свести затею фок Ило на нет. Азарт творит чудеса, даже когда дерутся петухи, но, Руперт, вы должны побеждать, причем с блеском.

Значит, драка? Не поймешь, с кем, зато на глазах двух армий. А почему бы и нет?! С мушкетером помогло, выручит и теперь.

– Я не Бешеный, – твердо сказал Руппи и, глянув на Бруно, уточнил: – То есть не вице-адмирал Талига Вальдес, но я попробую. Ринге – хороший учитель.

Как и фрошеры, но Вальдесу с Райнштайнером он скажет спасибо потом.

– Господин фельдмаршал, – негромко предложил Рейфер, – будет неплохо, если ваш приказ первыми нарушат каданские наемники. Капитан Штурриш терпеть не может насмешек, а китовники не преминут стравить каданцев с нами.

2

«Я не собиралась Вас прежде времени волновать, однако баронесса Вейзель предъявила мне то, что вы, военные, называете ультиматумом. Или о своем открытии сообщаю я, или это с присущим ей тактом делает роскошная Юлиана. Я уступила и взялась за перо, а, взявшись, не могу не сказать больше, чем собиралась. Мне грустно без Вас, Жермон, это восхитительное чувство, я никогда его прежде не испытывала и не думала, что испытаю…»

– Ойген, – Жермон сам не знал, чего хочет больше, спрятать письмо на груди или передать бергеру и смотреть, как тот читает. – Ойген, Ирэна написала! Все правда, она…

– Баронесса Вейзель опытна, она не могла ошибиться, – барон казался слегка удивленным. – Что до твоих прежних опасений, то они абсурдны. Твоя жена не стала бы таковой, если б не ответила в полной мере на твое чувство.

– Она… Ты не представляешь!

– Несомненно, ведь я пока холост. Ты уже решил, как назовешь сына, или рассчитываешь, что первой будет дочь?

– Не знаю, – растерялся Ариго, которого письмо повергло в сладостное отупение. – Все вышло как-то сразу.

– Ты «как-то сразу» женился, – Райнштайнер, как всегда, когда давал понять, что он шутит, показал зубы. – Удивляться, что ребенок берет пример с родителей, не приходится, но я повторяю свой вопрос.

– Отец хотел, чтобы в нашем доме всегда был Ги, он писал об этом из Торки, но… – Леворукий, как же назвать мать, чтобы не испортить радость?! – На письмо пролили воду, и я стал Жермоном. Потом отец все же сделал по-своему.

– Ты ошибаешься, поскольку прославленное Ариго имя получил Капотта. Твой единоутробный брат Ги не имел никакого отношения ни к вашей фамилии, ни к погибшему герою. Будет несправедливо, если в будущем, услышав про Ги Ариго, вспомнят убитого герцогом Алва негодяя. Вернув имя в дом, ты поступил бы благородно по отношению к отцу и твоему достойному предку, но я понимаю, как тебе хочется забыть.

– Хочется. Я бы назвал Арно, только не знаю, как спросить у графини.

– Это тоже будет ошибкой. – Райнштайнер поднял оброненную Жермоном перчатку. – Ты очень хороший генерал, у тебя есть друзья, а теперь еще и любимая и любящая супруга, поэтому твоя память в конечном итоге ведет к радости. А память графини Савиньяк или Юлианы фок Вейзель – это память о прекрасном, которого больше нет. Она ведет к боли, Герман, поэтому не называй сына ни Арно, ни Юстиниан, если ты думал еще и об этом.

– Подумал, – признался Ариго, – только что. Если родится сын, имя выберет Ирэна, но дочь будет только Арлеттой.

– Разумно было бы дать ей второе имя Катарина. Память о спасшей честь и достоинство Олларов королеве крайне полезна для Талига, но я не вправе настаивать. Где у тебя вторая перчатка?

– Тут где-то… – Ариго завертел головой, оглядывая свое пристанище. По дороге в Акону он твердо решил поддерживать порядок, но кавардак все равно образовался. – От меня не удирают только карты и оружие.

– От тебя по доброй воле не уходят подчиненные, что гораздо важнее. – Райнштайнер заглянул под стол и поднял осколки стакана. – В любом случае я пришлю тебе хорошие зимние перчатки. По всем признакам вам выступать через несколько дней, ты последуешь совету баронессы Вейзель и попросишь об опекунстве Савиньяка, или предпочтешь меня?

– А надо ли?

– Надо, Герман. Надо. Не будь суеверным, в Бергмарке все воюют и все заботятся о детях. Прости, но я еще раз вернусь к твоей семье. Если бы твой отец избрал надлежащего опекуна, справедливость по отношению к тебе восторжествовала бы значительно раньше, а Ги с Иорамом получили бы шанс стать достойными уважения людьми.

– Хорошо, – буркнул не желавший допускать даже мысли о смерти Ариго, – завтра нас все равно собирают, вот и скажу.

– Насколько я успел узнать Савиньяка, после совета у тебя будет очень много дел и очень мало времени. Нужно идти сейчас. Подожди, пожалуйста.

Хозяйка квартиры разводила фуксии, Жермон к ним даже не приближался. Как злосчастная перчатка очутилась на окне в горшке, генерал не представлял. Сам бы он ее там точно искать не стал.

– Те, кто считает, что женитьба меняет человека, ошибаются, – Райнштайнер взмахнул находкой, стряхивая крошево из сухих листьев. – Твоя небрежность останется с тобой навсегда, как и чувство товарищества, и готовность протянуть руку. Если бы мы поменялись местами, я свою семью доверил бы только тебе. Как и свой корпус. Будем надеяться, Савиньяк успел вернуться от генерала Шарли. Прости мою настойчивость, но в этот год нужно быть готовым ко всему, вспомни того же Дарави и сообщивших о нем теньентов.

Ариго кивнул и взялся за шляпу. Вот так-то, Герман. Ты любишь Ирэну, рвешься к ней и не желаешь сочинять завещание. Ты хочешь, ты до невозможности хочешь жить, а нужно убивать, причем отнюдь не дриксов. Зайца не жаль, но скольких придется положить, добираясь до расхрабрившейся падали? Скольких, сожри Заля Закат?!

– Герман!

– Что?

– У тебя странный вид. Так ты выглядел на Мельниковом лугу, к тому же ты порезался. Боюсь, в перчатку попало стекло от разбитого стакана.

3

Даже знай Штурриш, что от него требуется, он бы лучше не справился. Каданец успешно зацепился языком за дефилировавших мимо постов китовников, и словесная перепалка столь же успешно переросла в поединок. Когда «скучающий» Руппи пробрался сквозь пока не слишком густые ряды зевак, дело уверенно шло к развязке. Гвардейский кирасир заметно превосходил языкастого капитана в чистом искусстве владения клинком. Взъерошенный Штурриш только пятился, стараясь устоять под градом сыпавшихся на него ударов, контратаковать он даже не пытался.

– Наемники, чего с них взять? – Руппи еле заметно пожал плечами и присоединился к паре пехотных офицеров. Пусть видят, что «этот Фельсенбург» забрел сюда исключительно со скуки. Развлечение, конечно, не ахти, впрочем, за неимением лучшего…

– Взять-то нечего, – живо откликнулся похожий на чечета капитан, – но нам-то нельзя!

– Ах-хо! – вырвалось у кого-то из любопытствующих, когда каданская сабля опрометчиво взметнулась вверх, парируя ложную атаку в голову.

– Все!

Звучный шлепок по ребрам – миролюбивый китовник кровь проливать не пожелал и повернул клинок плашмя – скривившаяся физиономия каданца, признающего очевидное. Скоро ваш выход, капитан Фельсенбург, скоро, но не сейчас. Сперва нужно «завестись» и поругаться с начальством. В кармане свернутый отцом Луцианом кулечек с орешками, бывают и такие благословения.

– Господа, не хотите миндаля?

– Я хочу нарушить приказ, – бурчит «чечет», но угощение берет. – Ох как хочу!

– Не советую, – отправить пару орешков в рот, обвести взглядом поле, на котором утром не удалось никого убить. – Фельдмаршал зол, Хеллештерн зол, Вирстен зол четырежды. Для вашего же блага надо бы вас разогнать, но такая скучища… О, еще один и опять гвардеец. Застоялись, лошаки эдакие!

– Тут и корова застоится!

– Застоявшаяся корова… Вы меня пугаете.

– Господа офицеры Южной армии, – провозглашает новый китовник, – вы готовы вступиться за честь вашего фельдмаршала? Если не готовы, нужен ли вам такой командующий?

– Вряд ли, Хельмут, – громко откликается победитель Штурриша.

– Вот и я так думаю, – названный Хельмутом неспешно и уверенно выходит вперед.

Капитанская перевязь, длинное, малоподвижное лицо, меланхоличный взгляд… Такой знакомый. Хельмут фок Хауфе! Ну, здравствуй, дорогой шестиюродный братец, как же ты кстати, и какая же ты гнусь!

– Господа, – улыбается одними губами ниспосланный Леворуким родственник, – вы все еще ждете разрешения начальства? Право, не стоит. Драться и кушать лучше самостоятельно.

– Старый Бруно смотрит на всех, кому меньше сорока, как на детей, – хмыкнул затесавшийся в гвардейскую свору горный полковник, – и его можно понять. Его, не вас!

– При чем тут замшелый пень? – хохотнул еще один китовник. – Парни просто не хотят проигрывать. Каданцам не впервой, но эти-то – вариты…

– Что-то незаметно, – хмыкнул противник Штурриша, вызывая в памяти трактирный поход против Олафа. Повод другой, приемчик тот же – «ложный выпад от Марге». Языком, причем ядовитым.

– Не впервой проигрывать, говорите? – «Забияка» был потрепан, но не побежден. – От того, что фрошеры расколотили вас в Кадане, вы каданцами не стали. К Трем Курганам бы вас, орлы, вот бы мы посмеялись…