Вера Камша – От войны до войны (страница 28)
Жиль был невыносим, но бросить его Ричард не мог. Порученец вбил себе в голову, что его жизнь никому не нужна, и каждая река или обрыв, который они проезжали, вызывали у бедняги неодолимое желание броситься вниз. Это было страшно, и совсем ужасно было бы, если б Понси покончил с собой лишь потому, что герцогу Окделлу не захотелось его слушать. Тогда Дикон оказался бы виновен в чужой смерти, ведь и в Эсператии, и в Книге Ожидания прямо говорится, что не удержавший руку самоубийцы разделяет его грех.
Юноша пробовал говорить с Жилем и об этом, и о том, что надо думать о близких, однако нарывался на неодобрительный взор и очередную балладу Марио Барботты. Дик ни разу не слышал столь любимого Понси поэта живьем, но был готов его удавить. Чувства Ричарда в полной мере разделяли множество офицеров Южной армии, так что Барботта, окажись он вдруг в их обществе, изрядно рисковал. И все равно Жиль, при всей его назойливости и нелепости, вызывал жалость. Ричард как никто знал, что значит любить без надежды, да и чувство ненужности и пустоты было ему знакомо; правда, юноша если и думал о смерти, то лишь когда жизнь загоняла его в угол. Как в истории с проигранным кольцом… Герцог Окделл мог бы ввязаться в безнадежный бой или вызвать кого-нибудь на дуэль, но убить себя своими же руками?! Это противно воле Создателя и недостойно Человека Чести!
– После того, что случилось в три часа пополудни в восьмой день Летних Молний, – пронзительный голос Жиля далеко разносился в осеннем воздухе, но попросить страдальца говорить потише Дикон стеснялся, – я понял все. Если меня не будет – ничего не изменится. От нас ничего не зависит, так зачем тогда жить?
Дику подумалось, что «земле» и «вышине» плохо рифмуется, да и черви в земле роются, в крайнем случае ползают, а никак не снуют, но юноша не рискнул задеть кумира Жиля и обреченно спросил, прекрасно зная ответ:
– Это чьи вирши?
– Барботты! – завопил Понси. – Вы все сходите с ума от Веннена и Дидериха, а ничего великого в них нет! Сонеты – это прошлый век! Можете считать меня дураком, но…
Ричард в самом деле считал Жиля дураком, но даже дураки влюбляются и страдают. Святой Алан, если с Понси что-нибудь случится, он никогда себе этого не простит! Да и сам он в той же шкуре, его тоже никто не понимает, или почти никто… Они могли стать друзьями с Оскаром, но беднягу расстреляли. Арно и Катершванцы далеко. Эмиль Савиньяк – славный человек, но ему за тридцать и он вечно занят, а Ворон и того старше… Ричард так и не мог понять, как к нему относится его эр, и, что было еще хуже, окончательно запутался в собственных чувствах. Он то ненавидел маршала, то восхищался им.
Образ подрубленного пня у Барботты был одним из любимых, и, по мнению Савиньяка, неспроста. Дикон обреченно вздохнул и принялся разглядывать окрестности, благо впереди блеснула вода – отряд Проэмперадора достиг Данара. Дорога подошла вплотную к крутому рыжему берегу, Понси шумно вздохнул, какое-то время ехал молча, а потом отчетливо произнес:
– В конце концов, моя жизнь никому не нужна, а меньше всех – мне. Я исчезну, и обо мне все позабудут. На дне реки – покой, там…
Договорить порученец не успел. Руки в черных перчатках вырвали страдальца из седла и швырнули в воду. Ричард, в ужасе обернувшись, столкнулся глазами с безмятежным синим взором.
– Спокойно, юноша. Сейчас оно всплывет и будет звать на помощь.
Алва вытащил золотой и бросил худощавому кэналлийцу.
– Тапо, ты – отменный пловец. Вытащи этого господина, но не раньше чем он об этом попросит.
– Рокэ! – подоспевший Савиньяк давился от смеха. – Ну и негодяй же ты!
– Не спорю. Гляньте-ка! Я так и думал, что на дне реки ему не понравится.
И в самом деле, Жиль Понси отчаянно колотил руками по воде шагах в двадцати от берега. Брызги летели во все стороны, блестя на ярком осеннем солнце, вскоре донесся и жалобный, захлебывающийся вопль. Уже сбросивший сапоги и мундир Тапо ласточкой кинулся с берега и быстро поплыл к утопающему.
– Запомните, юноша, – Рокэ поправил крагу. – Настоящее отчаяние не ходит под руку с болтовней. Тот, кто не хочет жить, умирает молча.
– Изверг! – покачал головой Эмиль. – Зима ж на носу!
– Да, об этом я как-то не подумал… Впрочем, льда еще нет, да и солнышко светит. Ничего с этим девственником не станется, а с Тапо тем более. Хлебнет касеры, и порядок!
Дикон, открыв рот, наблюдал, как кэналлиец ухватил несчастного порученца за шиворот и потащил добычу к берегу, где собрались десятка два корчившихся от хохота гвардейцев с веревками, сухими плащами и фляжками. Вояки от выходки Ворона явно были в восторге.
Несостоявшегося утопленника извлекли первым. Понси чихал, отплевывался и дрожал. В мокром виде он был еще нелепее, чем всегда. Рокэ послал Моро вперед.
– Корнет Понси, смирно!
Жиль Понси чихнул и уставился на маршала скорее испуганно, чем неодобрительно.
– Если я еще раз услышу разговоры о самоубийстве, вы отправитесь в ближайший приют для умалишенных. Вы меня поняли?
Понси уныло кивнул.
– Дайте ему касеры, – распорядился маршал, бросая Тапо еще пару монет. – Мы ночуем в Фрамбуа, так что поторопитесь!
Фрамбуа был славным городком в шести хорнах от Олларии. Маленький, уютный, он чем-то напомнил Дику Надор, хотя здесь не было ни старого замка на горе, ни вековых елей вдоль дороги, да и жили во Фрамбуа побогаче, чем на севере.
Кавалькада Проэмперадора строевой рысью въехала на главную улицу, по сути, являвшуюся столичным трактом, по обе стороны которого настроили домов. Городок жил за счет путешествующих в столицу и из столицы, а потому гостиниц и харчевен здесь хватало. Ричард с любопытством разглядывал вывески: «Ощипанный павлин», «Четыре охотника», «Зеленая карета», «Любезный кабан», «Талигойская звезда»… Юноше понравилась картина, с которой мечтательно и нежно улыбалась худенькая большеглазая девушка, чем-то похожая на Катари. Странная вывеска для придорожного трактира. Проэмперадор поймал взгляд оруженосца и с усмешкой направил коня к распахнутым воротам.
Румяный трактирщик, как и все жители Фрамбуа вышедший поглазеть на проезжающих, не веря своему счастью, ринулся навстречу.
– Любезный, – поинтересовался Рокэ Алва, – вы в состоянии приютить до утра ораву военных?
– Монсеньор, – хозяин «Талигойской звезды» задыхался, – я… У меня восемь хороших комнат… Очень хороших, но, Монсеньор… Понравится ли вам?
– Моему оруженосцу приглянулась вывеска, – сообщил Рокэ, спрыгивая с коня, – а мы не так уж и прихотливы. Тех, кому не хватит места у вас, отправьте к соседям. К тем, за кого можете поручиться. Как вас звать?
– Эркюль… Эркюль Гассинэ.
– Обычно вас зовут папаша Эркюль?
– Монсеньор… – в глазах трактирщика трепетало обожание.
– Папаша Эркюль, – Алва протянул трактирщику золотой и мимоходом обнял стоявшую у входа хорошенькую девушку в белом переднике, – согрейте-ка нам с генералом Савиньяком вина и принесите чего-нибудь поесть. Ричард, устройте лошадей и присоединяйтесь.
Двое усатых дядек с готовностью кинулись к Моро, тот недвусмысленно оскалился, и конюхи отступили. Дик, как всегда с опаской, взял мориска под уздцы – от этого змея можно было ожидать всего, но на сей раз жеребец повел себя прилично.
Убедившись, что и с ним, и с Соной все в порядке, Ричард отправился на поиски эра и обнаружил его в обществе Эмиля и жареного ягненка. Рокэ был весел, пожалуй, таким веселым Дикон его еще не видел. Алва бывал злым, сосредоточенным, задумчивым, дерзким, ироничным, но сегодня он радовался жизни, словно унар в отпуске. Веселье оказалось заразным – через пять минут Дик с Эмилем вовсю хохотали над рассказами Алвы о его сражениях с Арамоной, «учившим» унара Рокэ обращаться со шпагой. Эмилю тоже было что порассказать о пучеглазом капитане, но Ричард повестью о Сузе-Музе заткнул своих именитых сотрапезников за пояс. Юноша даже вышел из-за стола, чтобы показать, как «плясал» Арамона, увидев подвешенные на крюке панталоны. На очереди были монахи с зелеными свечами, и тут на улице раздался шум, словно прибыл еще какой-то отряд.
Алва, сидевший ближе всех к окну, поднял занавеску и поморщился:
– Из Олларии. Надо полагать, торжественная встреча. Только Ариго нам здесь и не хватало.
Это действительно был брат ее величества. Рядом с бывшим маршалом Юга гарцевали Лионель Савиньяк и Фридрих Манрик, чуть поодаль сдерживал коня Килеан-ур-Ломбах, а за ним виднелись разряженные гвардейцы. Проэмперадор Варасты плеснул себе вина и залпом выпил, помянув закатных тварей.
Заскрипели ступеньки, и на пороге возник Ги Ариго.
– Талиг счастлив приветствовать своих героев, – на губах брата Катари играла любезная улыбка. – Надеюсь, дорога не показалась вам слишком утомительной?
– Все было так хорошо, – в голосе Рокэ звучала не свойственная ему тоска, – и тут появились вы!
Когда на Алву обрушились известия об ожидавших его почестях, Дик стоял за плечом своего эра и не видел его лица, зато он видел Ги Ариго, Людвига Килеана-ур-Ломбаха, Лионеля Савиньяка. Они радовались победе, сомнений в этом не было никаких! Значит, все правильно, главное – это Талигойя; те, кто ее любит, должны забыть личные ссоры ради отечества. И забудут!