Вера Камша – Несравненное право (страница 4)

– Разумеется, боюсь. – Аррой не скрывал своего раздражения. – Что значит шпага, даже самая лучшая, против заклятий?!

– Будь магия столь всемогуща, тебя бы уже не было на свете… Нет, мужество и выучка нужны по-прежнему…

– На это и надеюсь. – Рене привычным движением отбросил со лба седую прядь. Несмотря на стремительно приближающуюся зиму, он упрямо ходил с непокрытой головой, подавая не лучший пример молодым, особенно из числа привыкших к более мягкому климату таянцев. – Эрик, я вовсе не считаю наше положение безнадежным, просто магии нужно что-то противопоставить, а я пока не знаю что. Не молитвы же! Оно, конечно, тоже не мешает – внушает некоторым веру в победу, а человек, уверенный в себе, намного сильнее. Но я видел то, что сотворило одно-единственное чудище с Инрио и его конем. Я каждый день захожу к Шани, которому не в силах помочь медикусы, и понимаю: радоваться-то нечему. Да еще сны эти… Раньше они мне снились раз или два в год и всегда были связаны с какой-то бедой, а теперь через ночь одно и то же.

– И что же тебе снится?

– Какой-то бред. Будто я ранен, умираю и надо мной пролетают какие-то птицы. А я никак не могу их сосчитать… И на этом все кончается… Хотя нет. Теперь снится что-то еще.

– Ты должен вспомнить, – твердо сказал старый маринер. – От сна отмахиваться нельзя.

– Твоими бы устами, – отозвался Рене, – но все плывет…

– А ты подумай. Может быть, в твоем сне кто-то появляется? Враг? Друг? Кто-то тебя добивает? Спасает? Ты что-то слышишь? Видишь? Смех? Слезы? Проклятия? Ты в конце понимаешь, сколько их, этих птиц?

– Пожалуй… – Рене наморщил лоб. – Нет, не помню… Хотя… По-моему… Да! – Он почти закричал. – По-моему, я вижу женщину… И еще что-то… Какой-то клинок.

Аррой сосредоточенно уставился в одну точку, пытаясь ухватить ускользающее, Эрик ему не мешал. Молчание грозило затянуться. Внезапно Рене, толкнув старика с такой силой, что тот упал, отпрыгнул в сторону, одновременно выхватывая шпагу. Что-то пронеслось над прижавшимся к камню Эриком и навеки кануло в беснующиеся волны, а Рене уже мчался по берегу длинными прыжками, присущими скорее не моряку, а охотнику-горцу. Добыча далеко не ушла. Низенький кудрявый человек в неприметной одежде собирался отсидеться среди скал. Не удалось. Убийца не сопротивлялся – метнуть из укрытия нож он мог, сойтись в открытой схватке с лучшей шпагой Арции ему было не по силам.

Не стал пойманный и отпираться, признавшись, что принадлежит к малопочтенному сословию портовых воров Гверганды, где известен своей меткостью. Убить герцога ему поручил арцийский купец, посуливший много золота и до смерти запугавший. Дрожа, вор рассказывал, как сперва потерял способность двигаться, а потом его тело принялось непристойно выплясывать под прихлопыванья арцийца. Само! Выбирая между более чем вероятной казнью и этим кошмаром, он согласился.

Рене смотрел на вора, не скрывая жалости. Вот что, значит, должно было произойти с Шани, будь у графа воля послабее. А вдруг Годой усовершенствовал свое умение? Нет, вряд ли, иначе не искал бы убийц.

– Как тебя зовут?

– Мирон, – с готовностью ответил гвергандец. – Мирон-Кудряш.

– Ты сможешь узнать этого купца?

В глазах Мирона заметался животный ужас, и бедняга бухнулся на колени, проявив страстное желание облобызать мокрые герцогские сапоги. Рене брезгливо отпрянул.

– Нет!!! Нет, ваше высочество! Убейте меня, продайте атэвам, но я не могу… Лучше повесьте!.. Руку отрубите…

– Повесить я тебя всегда успею, – отмахнулся герцог. – Заберите!

Подбежавшая, когда все уже кончилось, охрана с излишним усердием подхватила незадачливого убийцу под руки.

– Да не бейте, – вдогонку приказал герцог. – Он не хотел меня убивать… Заприте и пришлите к нему клирика потолковей.

Проводив глазами несостоявшуюся смерть, Рене как ни в чем не бывало обернулся к Эрику:

– Магия не всесильна. Тем не менее они с ней добрались до Эланда.

– Рене, – Эрик глянул герцогу в глаза, – как ты его услышал? Конечно, я стар, но и в молодые годы ничего бы не заметил. И не успел. Я тебя никогда не спрашивал, где ты пропадал и кто тебя научил драться, как не умеет никто – ни атэвы, ни таянцы, ни мы, уж не говорю про этих протухших имперцев. А теперь, когда акверо[3] у самой кормы, я спрашиваю тебя, Счастливчик Рене: кто ты теперь?

– Кто? – Рене задумался. – Я – это я. Это единственное, за что я ручаюсь. Да, я угадываю чужое движение до того, как оно сделано, я ощущаю присутствие тех, кто думает обо мне. Откуда у меня это – не знаю. Ну а драться меня научили там, где я провел годы, о которых ты не спрашивал. Я пытался обучить тому же Стефана, Шандера, маленького Рене. Они не смогли, ну так что же! Пусть я и один такой, я все равно рад! Если в руки попала хорошая шпага, стоит ли думать, как и где ее ковали?

– Я предполагал что-то в этом роде. Что-то проснулось у тебя в крови, что-то нам непонятное, но ты прав, это не так уж и важно. Знаешь, – маринер озадаченно поскреб подбородок, – я всегда терпеть не мог дурацкую байку, которую талдычат клирики. Ну, про то, как их добренький Триединый на всех рассердился и решил утопить. И только один человек додумался построить корабль и взял на него своих родичей и кучу всякой твари. От этого умника мы все и пошли, потому как другие утонули… Глупо это, никогда столько народу от одной семьи не разведется, люди не кошки.

А сейчас вот думаю, есть ли в этом смысл – если, конечно, тот потоп не был настоящим потопом, а корабль – кораблем. Вот если за него считать всю Тарру, тогда да. Триединый там или еще кто решил род людской погубить, а мы хотим выплыть. Похоже, сейчас так и есть. И ты – наш капитан, больше некому.

– Ну, если так… – Рене внезапно улыбнулся удивительно молодо и ярко. – Если так, я сделаю все как надо. Ведь я все еще Первый паладин Зеленого храма…

– С сегодняшнего дня велено тушить огни на два часа раньше, – вздохнув, объявил Симон, распаковывая объемистую сумку. Дотошный лекарь приводил в порядок свой медицинский скарб каждый день и с превеликим тщанием, полагая, что от этого может зависеть жизнь пациентов.

– Нам-то что? – откликнулась, не поднимая головы от шитья, Лупе. – Лекарь имеет право жечь огни всю ночь.

– Нам ничего, – согласился Симон. В последнее время говорить с Лупе стало очень трудно. После известия о гибели Шандера женщина так и не пришла в себя. Уж лучше бы кричала, плакала, проклинала Годоя и Ланку… Тогда можно было бы отпаивать ее травами, запирать в погребе, чтоб соседи не слышали крамольных криков, и за повседневными тревогами не думать о главном. Леопина несла горе молча, раз и навсегда дав понять, что имени Шандера Гардани в ее присутствии лучше не произносить. Она ходила на рынок, сушила травы, подносила вино свалившемуся на их головы два дня спустя после отъезда Романа и Герики Родольфу… Когда же лекарь предложил послушаться либера и уйти во Фронтеру, а затем в Эланд или Кантиску, Лупе ответила решительным отказом, так и не объяснив причины.

Маленькая колдунья отложила шитье, задернула аккуратные, пахнущие лавандой занавески, зажгла масляную лампу и повязала вышитый еловыми веточками фартук.

– Сегодня я приготовила бобы с бараниной.

– Спасибо. – Симон даже не пытался скрыть радость – бобы с бараниной были его слабостью, а покушать милейший медикус любил. Какие бы душевные терзания он ни испытывал, при виде сдобренной пряностями подливки беда отступала. Лупе знала за деверем эту слабость и в меру сил скрашивала ему жизнь.

Лисья улица объясняла их отношения по-своему. Пьяница-поэт ни у кого симпатий не вызывал, в отличие от его тихой приветливой жены, помогавшей Симону и по хозяйству, и в лекарском деле. Кумушки подумали и пришли к выводу, что между Леопиной и Симоном что-то есть, но отнеслись к этому с сочувствием. Старая Прокла, жившая возле самой Гелены Снежной, пошла еще дальше, прилюдно желая пьяному дурню потонуть в луже и не портить жизнь двум хорошим людям. Узнав об этом, Симон и Лупе долго смеялись. Тогда они еще могли смеяться, теперь же их домик походил на кладбищенскую церковь – чисто, грустно и тихо. Но отказать себе в последнем оставшемся ему удовольствии Симон не мог, а Лупе была рада хоть чем-то побаловать близкого человека. Они как раз сидели за столом, когда в дверь замолотили сапогами.

Симон остановился, не донеся ложку до рта. Лупе пошла открывать. Ввалился тарскийский патруль, но Симон не подкачал. Привычным жестом подтянув к себе сумку, он деловито осведомился:

– В чем дело? Кто болен?

– Медикус третьей степени Симон?

– Да, это я. – У Лупе оборвалось сердце, но толстенький лекарь не проявлял никакой тревоги. – Так в чем же дело?

Ему объяснили. Дело было не в нем. Просто дан регент решили, что отныне все медикусы должны проживать в Высоком Замке, пользуя больных в отведенных для этого помещениях в отведенное время. Объяснялось сие нововведение тем, что в условии Святого похода все, кто может быть полезен в армии, переходят на казарменное положение.

Симон, поняв, что лично к нему у стражников претензий нет, принялся спокойно собираться, словно бы уезжал по каким-то семейным делам. Покончив со сборами, он чмокнул Лупе в щеку, велел ей быть умницей и вышел в сопровождении топающих стражников.