Вера Камша – Несравненное право (страница 27)

…Преданный насторожился, я это почувствовала сразу. За месяцы наших скитаний я научилась понимать своего спутника-друга лучше, чем себя самое. И теперь, глядя на прижатые уши и медленно поднимающуюся на загривке шерсть, я видела, что случилось что-то куда более неприятное, чем волчья свадьба или проходящий по пересеченному нами на рассвете тракту обоз. Преданный уже не сидел, он стоял, нехорошо оскалившись, готовый к бою, но бой казался рыси безнадежным. Тоска сжала и мое сердце – стоило пройти половину Арции, чтобы пропасть, так и не узнав, кто же ты на самом деле – зло, спасение или просто тварь с горячей кровью, которой боги по прихоти своей дозволили мыслить и чувствовать.

Моя рука потянулась к эльфийскому кинжалу и застыла в воздухе – оружие было ни к чему. Сердце забилось бешеными толчками, утренние краски стали ярче, сочнее… Я ощутила, как во мне плещется Сила и что на сей раз Сила эта мне подвластна.

Было бы куда более разумно обойти десятой дорогой это место тревоги, которое почуял Преданный и которое пробудило во мне мои дьявольские таланты, но любопытство свойственно человечьей природе, а я все еще оставалась человеком. Без колебаний оставив серебристый валун, сидя на котором я любовалась весенним небом, я свернула в березовый лес.

Белые стволы словно бы светились под лучами яркого предвесеннего солнца, место было чистое и доброе, и тем нелепей и страшнее казался чужой кошмар, заполонивший светлую рощу. Ужас тянулся расплывающейся струей; так бывает, когда в ручей выливают ведро краски, она долго держится темным облаком, постепенно спускаясь по течению… Выплеснутый в ясный березовый лес предсмертный ужас тихо стекал нам навстречу. Преданный несколько раз судорожно дернул головой, словно пытаясь проглотить что-то застрявшее в глотке, но пошел вперед. Магия Романа, некогда связавшая зверя с принцем Стефаном, наделила его почти человеческими чертами. Обычная рысь, пусть трижды ручная, бросилась бы наутек, Преданный крался впереди меня, указывая дорогу, хотя я в этом и не нуждалась. Отзвук чужих страданий, разлитый в воздухе, не почуял бы только бездушный.

Максимилиан был доволен – место для нового эрастианского монастыря казалось исключительно удобным и выгодным. На высоком берегу впадающей в Адену Лещицы, в половине диа перехода от Лисьего тракта, оно, безусловно, привлечет паломников. Понравился кардиналу и глава общины, смиренный слуга Триединого Эгвантий. В недавнем прошлом воин, он в одиночку брал кабана и медведя, а в глубоко посаженных серых глазах будущего аббата светился незаурядный ум. История Эгвантия Максимилиана очень занимала. Его высокопреосвященству не пристало сомневаться в словах человека, уверяющего, что ему явился святой Эрасти и велел оставить воинскую службу, отправиться на берег Лещицы и заложить новый монастырь. Монастырь, который мог при необходимости стать не только оплотом веры, но и цитаделью против земных врагов.

События последних месяцев не исключали, что святой Эрасти вновь ввязался в дела земные, и вместе с тем… Посвятив себя Церкви, Максимилиан очень рано усвоил искусство политики, слыл прекрасным полемистом и даже неплохо играл в эрмет, но вот зримых доказательств существования Триединого или, на худой конец, святых клирик не наблюдал. До минувшего лета. Неудивительно, что его высокопреосвященство одолевали сомнения.

Герцог – Максимилиан так и не мог мысленно называть Арроя принцем, хоть и приложил руку к его будущей коронации, – смотрел на вещи проще, раз и навсегда решив, что не стоит искать ответ, пока вопрос еще не задан, и что всемогущ Триединый или же нет, но в битве с врагом надо рассчитывать на собственные силы. Клирик улыбнулся и покачал головой, словно продолжая разговор с правителем Эланда, когда тот открыто заявил, что готов чтить Церковь, ибо сейчас они союзники, но уверовать в то, что ожидаемое нашествие происходит с соизволения Триединого, не может. Что ж, Рене верен себе… Максимилиан придержал красавца-коня – мирское пристрастие к породистым лошадям было сильнее требований Церкви о скромности – и подозвал ехавшего на крепком гнедом мерине Эгвантия.

– Как я понимаю, мы почти у цели?

– Видите четыре сосны за излучиной? На вершине второго холма?

– Действительно, прекрасное место. Не думаю, что оно долго будет уединенным, реки всегда привлекают купцов…

– Еще больше их привлекает мир, ваше высокопреосвященство.

– Так вот в чем дело. – Максимилиан внимательно посмотрел на собеседника. – Святой Эрасти посоветовал тебе построить цитадель…

– На границе с Арцией, – ветеран с горечью покачал головой, – нет ни одной крепости. Даже разведчики и те не имеют места, где приклонить голову, да и сел и хуторов здесь почти нет… Кто хочешь пройдет.

Очень умно, интересно, обошлось ли тут без Рене, подобная выходка вполне в его духе… Или же Эгвантий придумал сам? В таком случае быть ему епископом!

Эланд следовало приручить, сделав лояльным Церкви, но сперва надо стать своим и победить в войне. Начнем с монастыря на арцийском берегу Адены. Соглядатаев Бернара появление смиренных монахов не обманет, но не даст прямого повода обвинить Эланд в нарушении мира, тем более его высокопреосвященство, отправляясь благословлять строителей, не взял с собой ни одного эландца.

Кардинал очнулся от своих мыслей, когда холм, на котором к осени вырастет небольшая цитадель, закрыл полнеба. Максимилиан направил коня к каменистой отмели, снег с которой уже стаял, но иноходец заартачился. Остальные лошади дружно последовали его примеру, всеми доступными им средствами показывая, что не желают взбираться наверх.

– Неужели волки? Тут, средь бела дня? – недоуменно проговорил Эгвантий.

Что бы это ни было, кони перепугались не на шутку. Будь они в Арции, Максимилиан наверняка отвел бы отряд на середину реки и отправил трех или четырех человек пешком посмотреть, что происходит. Но в Эланде, чтобы тебя уважали, иди первым. Должности, богатство, древность рода здесь не то что ничего не стоили, но прилагались к тому, что человек делал из себя сам. Как ножны к клинку.

Максимилиан это понял и, твердо решив подняться к высям церковной иерархии, имея за спиной Эланд, во всем подражал Рене. Впрочем, не без удовольствия. Соскочив с коня, кардинал бросил поводья смешному толстенькому монаху, который скрепя сердце последовал за его высокопреосвященством на край света. На фоне откровенной трусости брата Бартоломея смелость и ловкость кардинала заметно выигрывали, что было главной причиной, по которой Максимилиан таскал за собой нудного толстяка.

– Мы сейчас разделимся, – коротко бросил кардинал. – Шестеро из конвоя и обозники возьмут лошадей и вернутся к отмели. Мы поднимемся в лагерь и, как только выясним, в чем дело, пришлем за вами.

Лошади продолжали беспокоиться, но кардинал на возмущенное ржанье не оглядывался, хоть и выделял в общем хоре голос своего красавца. Полтора десятка вооруженных людей направились к протоптанной в рыхлом снегу тропинке, ведшей к снабжавшей строителей водой проруби.

– Странно, что нас никто не встречает, – Максимилиан с удивлением поднял на Эгвантия красивые южные глаза, – в наше время нужно следить за рекой более внимательно.

– Ничего не понимаю, – честно ответил будущий настоятель, – на холме должна стоять стража, да и день сегодня такой, что не заметит нас только слепой. Спят они, что ли…

Они не спали. Вернее, спали вечным сном. Подъехав со стороны Лещицы, они увидели бы всех обитателей Соснового холма на нестерпимо блестящем от выступившей воды весеннем льду. Люди бросились вниз с крутого обрыва, и случилось это совсем недавно. Этим утром или ночью.

– Они все одеты для дневной работы, – прошептал кто-то из воинов.

– Значит, утром, – откликнулся второй. – Лисы и воронье не успели…

– Да тут и ворон никаких нет, – откликнулся еще один.

Ворон действительно не было. Не было вообще никакой живности, две собачонки, взятые с собой будущими монахами, и те куда-то подевались.

Пораженный Максимилиан и его ставшие необыкновенно молчаливыми спутники обошли временные хижины, в одной из которых еще тлел очаг. Все говорило о том, что несчастье произошло после того, как все позавтракали и направились на работу. Кардинал не обладал талантами следопыта, но Эгвантий читал по снегу, как по книге. По всему выходило, что люди, в спешке побросав свои дела, без всякой видимой причины опрометью припустились к обрыву, с которого и кинулись вниз, то ли не заметив пропасти, то ли будучи охвачены таким ужасом, что смерть на речном льду представлялась избавлением в сравнении с тем, что на них надвигалось. Но что бы это ни было, следов оно не оставило. Эландцы несколько раз прочесали лагерь и не нашли ни одного отпечатка, ни одной вещи, происхождение которой было бы непонятно.

Нас вывело к довольно крутому холму. Снег тут частично сошел, среди грязно-белых пятен виднелись проталины, поросшие сухой серо-золотистой травой, среди которой проглядывали низкие желтые цветочки, бывшие в этих краях первыми вестниками весны. На холме, увенчанном несколькими соснами, никого не было видно, но люди там были совсем недавно.

Сзади раздалось испуганное ржанье. Обернувшись, я увидела рабочую лошадь, поводья которой запутались в кустах на опушке леса. Рыжая кобыла с белой звездочкой на лбу смотрела на меня, и мое сердце сжалось. Это была первая лошадь, которую я встретила, покинув Убежище! И эти трогательные весенние цветочки тоже были первыми… Я почти забыла, что меня сюда пригнало, и тут бедная коняга закричала от ужаса и забилась, стараясь освободиться. Еще бы! Преданный ей наверняка казался чем-то ужасным, а объяснить, что он не собирается нападать, мой кот не мог. Рыси по-лошадиному не разговаривают. Оставив свою находку на потом – если не удастся примирить ее с Преданным, я ее хотя бы распутаю, – я взобралась на вершину. Там был разбит большой лагерь, даже не лагерь… Похоже, здесь собирались соорудить то ли крепостицу, то ли большой торговый склад. Последнее казалось вполне вероятным: я выбралась на берег очень большой реки, в которую впадала речка поменьше. Очень хорошее место для господ негоциантов. И для меня, так как большой рекой, к которой я могла выйти, направляясь к морю, могла быть только Адена, а это значит, что я почти в Эланде.