Вера Камша – Несравненное право (страница 17)

Возвращаться Астен не собирался. После Кантиски его дорога лежала в Эланд. Эльф был уверен, что Рене Аррой примет его без лишних вопросов, а его познания в магии придутся весьма кстати.

– О чем ты задумался? – Тарскийка смотрела на принца-Лебедя с плохо скрытой тревогой.

– Так, ни о чем. – Эльф улыбнулся. – Но мне пришло в голову несколько замечательных мыслей. Для начала предлагаю называть меня Астени, во-вторых, тебе очень подходит твое имя. Геро – Цветущий Вереск… И потом, так ли уж нам нужно в Кантиску?

Женщина молчала, явно ожидая продолжения. Эанке на ее месте уже излагала бы свое мнение, Нанниэль дала бы понять, что его поведение неприлично, его давняя возлюбленная заранее согласилась бы со всем, что он скажет. Герика выжидала. И это ему отчего-то очень нравилось.

– У меня сто доводов в пользу Эланда. – Астен говорил с не свойственным ему напором. – Там найдется место Преданному. Всадники Таяны просили тебя защитить Явеллу, то есть проход из Таяны в Эланд, а из Кантиски этого не сделаешь. Да и мои познания там будут вполне уместны. И наконец, я все равно туда собирался.

– Но, Астени, – она без лишних слов приняла его просьбу, – ты же обещал вернуться в Убежище.

– Все не так. – Лебединый принц с облегчением рассмеялся. – Брат действительно меня об этом просил, но я ему ничего не обещал. Для себя я все решил еще в тот день, когда ушел Роман.

– Но почему? – Ее вопрос не был ни праздным любопытством, ни данью вежливости. Она хотела знать. И он ответил.

– Потому что я начинаю понимать, что бессмертие похоже на небытие. Я устал от пустоты, от бессмысленности, от покоя. Человеческая жизнь коротка, но она есть, вернее, может быть, если ею распорядиться как следует. А что такое моя жизнь, жизнь моих соплеменников? Ее словно бы и нет. Исчезни мы, никто не заметит. Мы существуем, и опять-таки это касается только нас… А теперь нам выпал шанс прожить пусть коротко, но ярко. Зная, что завтра может никогда не наступить, следует распорядиться своим «сегодня» так, что не будет ни страшно, ни стыдно уходить. Я хочу жить, Герика! Жить, чувствовать, надеяться, сомневаться!.. И все это я найду в Эланде. Мое место там. Ты идешь со мной?

Она не колебалась.

– Конечно. Я никогда не хотела в Кантиску. Клирики, даже лучшие из них, вызывают у меня тоску. Раз я должна стать стражем Явеллы, я постараюсь им стать, хотя не представляю, чем могу быть полезна. С Охотником я ничего не смогла поделать. Кто он был?

– Насколько я мог понять, – Астен взял Герику за руку, она этого не заметила или сделала вид, что не заметила, – насколько я мог понять, прислужники Ройгу могут подчинять себе человеческое тело, с которым со временем срастаются и которое можно уничтожить. Что мы и сделали. Изначальная сущность, скорее всего, уцелела и нуждается в новом материальном воплощении. Сама она, очевидно, проделать это не в состоянии, ей нужна помощь и сила, источник которой, похоже, находится в Тарске. Все начинается именно там, в Последних горах. Всякий раз после поражения Ройгу его приспешники отступают именно туда… А возможно, – Астен наморщил лоб, пытаясь удержать ускользающую мысль, – Ройгу еще и не вступал в игру. Пресловутый Белый Олень, которого уничтожили Всадники, всего лишь его отражение… Сгусток тумана, наделенный малой толикой прежней силы.

– Что же в таком случае сам Ройгу, – в голосе Герики послышалась дрожь, – если даже его образ обладает таким могуществом?

– У меня только одно объяснение, – пожал плечами эльф. – Ройгу – один из первых богов Тарры, каким-то образом не погибший вместе с другими и жаждущий то ли власти, то ли мести… Возможно, он безумен.

– Разве бог может быть безумным?

– Каждая сущность, обладающая мыслями и чувствами, может в известном смысле утратить разум… Я не понимаю другого: почему он так долго выжидал, ведь Светозарные покинули Тарру больше двух тысячелетий назад.

– Тогда почему Всадники и болотница на нашей стороне?.. Они ведь тоже были…

– Это еще одна причина, по которой мы должны попасть в Эланд. Что-то мне подсказывает, что там мы найдем ответ… Но ты меня совсем не слушаешь?

– Слушаю, – просто ответила тарскийка, – просто мне совсем невмоготу бороться с этим проклятым предчувствием.

– Что, совсем как тогда?

– Хуже. – Она грустно улыбнулась. – Тогда у меня на сердце лежала жаба, теперь – атэвский эр-хабо.[6]

– Весело, – вздохнул Астен. – Перед приходом Охотника ты испытала нечто подобное?

– Нет. Я спала и сквозь сон услышала зов. Некто именем Ройгу велел мне следовать за ним. Я ничуть не испугалась. Просто разбудила тебя, хотя ты, по-моему, не спал. А дальше ты все знаешь.

– Значит, это не Ройгу. Что ж, я так и думал.

– Тогда кто? – Она взглянула в глаза принца-Лебедя.

– Мои соплеменники. Мы, то есть я выдал себя, когда сжег Охотника… Синяя Тень растаяла, я теперь как на ладони. Для родной крови, для любого Светорожденного, кто возьмется отследить след магии Дома Розы… Самое печальное, что я могу их всех уничтожить. И я буду, скорее всего, должен это сделать, но ведь я же их всех знаю! Я уж не говорю о том, что за нами наверняка идет Эанке. Хоть бы только без Нанниэли…

Герика не ответила. И хвала Великому Лебедю.

Астен вновь оглядел так приглянувшуюся ему поляну. Что ж, место вполне годится для битвы… Лебединый принц аккуратно сложил все пожитки, кроме меча, под особенно густой куст шиповника. Проверил, как лежит в руке эфес, как ходит меч в ножнах, расстегнул плащ, чтобы сбросить при первой необходимости. Геро смотрела на его приготовления тревожными серыми глазами.

– Мы остаемся тут. – Она не спрашивала, она утверждала.

– Да, – просто ответил эльф. – Бежать не имеет смысла. Эанке всегда меня найдет. Что поделаешь, родная кровь… Думаю, чем раньше все кончится, тем лучше. Может быть, вы с Преданным уйдете в лес и переждете?

– Нет, – это тихое «нет» прозвучало удивительно твердо, – я останусь. Это единственное место, где мне не будет страшно.

– Я так и думал. – Астен поцеловал руку Герики, словно они находились в бальном зале. – Если что, постарайся выжить и дойти. Назло всем.

– Ты говоришь так, будто не надеешься. Не надо, прошу тебя…

– Надо. – Астен все еще не выпускал ее руки. – Лучше попрощаться, чем не успеть сделать это. Я не рискну сказать, что уже люблю тебя, но если удача от нас не отвернется, у нас может быть будущее.

– Странно, – она подняла глаза к небу, в котором дрожал почти мертвый месяц, – я могу слово в слово повторить твои слова. Хорошо, если тебя убьют, я постараюсь выжить и дойти до Эланда, если… Хотя вряд ли мне это удастся, я не колдунья и даже не воительница.

Астен бросил на землю свой плащ, и они долго сидели на нем в обнимку, закутавшись в плащ Герики. Все было сказано, но молчание не было тягостным. Наоборот. С каждым мгновением, с каждым толчком сердца в их души входили покой и надежда.

Из четверых обитателей заимки только один кое-как изъяснялся на старом тарскийском. Впрочем, для Романа и это было находкой. Хоть тарскийцы и называли свой говор языком, он не очень-то отличался от таянского, который, в свою очередь, был не чем иным, как испорченным арцийским. Просто в Высоком Замке или Идаконе нобили, почитающие себя грамотными, предпочитали говорить и читать на языке империи, пусть даже та переживала не лучшие свои годы. Тарскийские же умники возвели простонародный говор в ранг языка, доказывая, что именно из Тарски, от Циалы, и берет начало вся Арция. Год назад это было смешно, сейчас становилось страшно.

Как бы то ни было, южные гоблины торговали с тарскийцами, а потому вынужденно овладевали их наречием. Старый Рэннок пад Коэй в свое время спустил немало плотов по бурным горным рекам и довольно много общался с людьми, что, собственно говоря, и заставило его задуматься о том, так ли уж они плохи и изначально греховны, как утверждали старейшины и жрецы.

Рамиэрлю опять повезло. Прихотливая судьба привела его не в расположенную в половине диа от места встречи с Грэддоком – именно так звали спасенного юношу – деревню Ладэка, где заправлял ненавидящий не только эльфов, но и людей жрец-старейшина, а к изгоям, которых сама жизнь сделала терпимыми.

В доме, окруженном частоколом с насаженными на него звериными черепами – умилостивить Горных Хозяев, – жило четверо. Раньше всех на заимке обосновался Рэннок, который не был тогда ни старым, ни седым. Даже среди обладающих медвежьей силой гоблинов предводитель ватаги вогоражей[7] выделялся силой и смелостью. Никому иному не удалось бы спасти от расправы забравшихся в окрестности деревни людей – мужчину и женщину, искавших в горах лучшей доли.

Было это, как назло, в канун праздника Начала Весны, когда нужно приносить жертву Ночи, чтобы та не отвернула лицо свое от своих детей и не позволила выжечь мир яростному и несправедливому солнцу. Во времена, которые ушли – Рэннок полагал, что к счастью, а жрец-старейшина Кадэррок пад Ухэр – наоборот, – в жертву Владычице и Родительнице приносили достойнейшего из юношей, и в этот же день к Ней добровольно уходили старые и немощные, дабы не висеть камнем на шее молодых. Кроме них, на Темном алтаре расставались с жизнью пленники, захваченные после того, как день стал длиннее ночи, и лучшие бараны из прошлогоднего приплода.