Вера Камша – Лик Победы (страница 37)
Иноходец не сомневается, что оруженосец привез послание от своего эра. Святой Алан, а что ему еще думать?
– Ну же, Дикон, не бойся. Что бы ни велел передать Ворон, ты только посланник. И забери меня Леворукий, если я оскорблюсь или упаду в обморок.
В семье Эпинэ не было отравителей… Робер и помыслить не может, что сын Эгмонта поднял руку на человека, которому присягнул.
– Робер… – начал Ричард, но их прервали самым неожиданным образом. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались решительного вида стриженая чернокудрая дама и высокий улыбающийся парень.
– Ну, – выпалил он с порога, – где мой верный вассал?
– Сударь, – пролепетал Дик, лихорадочно соображая, что говорить.
– Я тебе покажу «сударя», – засмеялся вошедший. – Я Альдо, а будешь называть меня иначе – отрублю голову… Когда стану королем.
– Ты стань им сначала, – пророкотала брюнетка, – и вообще, не морочь мальчишке голову. Что ты Ричард, мы уже знаем. Я бабушка этого обалдуя, пока можешь звать меня сударыня, потом разберемся.
Дикон смотрел на людей, о которых столько слышал. Они были еще лучше, чем он себе представлял. Альдо – настоящий принц, красивый, отважный, благородный, а знаменитая Матильда и вовсе чудо. И она не была старой. Матушка в своей серой вуали выглядит старше ее высочества. И Робер, Робер, ставший другом еще в Сагранне, какие они все чудесные, и что он им скажет?! Что пытался отравить Алву, а тот вышвырнул его из Талига, как паршивого щенка?
– Молодой человек, – рявкнула вдовствующая принцесса, – кончай жаться, твою кавалерию! Робер, Альдо, тащите вино! Пока он не выпьет, так и будет стенку ковырять!
Робер подмигнул Дику и исчез. Раздалось шуршанье, и на стол по скатерти взобралось нечто серое. Крыса!.. Неужели та самая?
– Это Клемент, – заявила принцесса, – приятель Робера.
– Я знаю… – нерешительно произнес Дикон. Разговор о Рокэ и Талиге откладывался, и юноша облегченно перевел дух. Он все расскажет, но позже и сначала только Роберу.
Глава 9
Деормидский залив
Капитан Джильди поднял трубу, рассматривая бордонскую эскадру. Десять галеасов и несколько десятков галер расположились, словно у себя дома, ублюдки эдакие! С вершины Аллиста́ды открывался прекрасный вид на Деорми́дский залив до Мо́нти-О́стро и дальше. Впереди на неподвижной свинцово-серой воде лежало двойное ожерелье из галер и галеасов, а под ногами Луиджи виднелось горло Фельпской бухты с затаившейся «Справедливостью» и четырьмя малыми галерами прикрытия, которым предстояло подобрать искупивших свои провинности каторжников. Луиджи дорого бы дал за то, чтоб оказаться на брандере, но талигоец был неумолим. На галере пойдут только освобожденные преступники. Присутствие офицера они могут расценить как знак недоверия. Отец же в ответ на просьбы сына лишь рявкнул, что его дело – исполнять приказы и не лезть, куда не просят, сам же он не лезет…
В глубине души Луиджи не сомневался – родитель мечтает о том же, что и сын. Вернее, почти о том же. Больше всего на свете адмирал Фоккио хотел поквитаться с «Морской пантерой». Отец не успокоится, пока не отомстит за свои галеры. Луиджи хотел того же, и еще он хотел найти черноглазую девушку, сопровождавшую Зою Гастаки. Сын адмирала видел ее всего несколько минут, но успел понять, что другой такой нет и быть не может. Если морской бог будет милостив, он обязательно встретит свою красавицу, только бы талигойцу удалась его затея!
Капитан Джильди навел трубу на вожделенный галеас, крайний во втором, внешнем ряду. На «Пантере» все было спокойно, украшенный вздыбившейся кошкорыбой нос смотрел в сторону Монти-Остро, из-за которой к осени должны показаться талигойские линеалы. «Дельфины» полагают, что мачты они заметят издалека, ну-ну…
Скрывшие небо облака лишь усиливали проклятую жару – отсутствие солнца с успехом замещала духота, не исчезающая даже ночами. Луиджи очень надеялся, что бордонские вахтенные злятся на весь белый свет, а не таращатся на фельпские скалы. Капитан не удержался и глянул вниз, на «Справедливость». Сколько каторжников уцелеет после безумного броска? Полсотни? Три десятка?
– Как бы они с секретом не напутали, – громовой шепот заставил молодого моряка вздрогнуть. Ну разумеется, Варо́тти! Младший боцман отличался недюжинной силой и чудовищным басом, но не сообразительностью. С утра ему приказали говорить тихо, и он говорил. Как мог.
– Спокойно, Уго, на «Справедливости» есть толковые парни. Они все сделают, как надо.
Сделают ли? Вдруг напутают и сорвут печати раньше времени. Глупости, тут ребенок и тот не ошибется. Но каков Алва – рискнуть секретом, за который Гайифа выложит горы золота.
Джильди видел плоский изящный ящичек и даже держал в руках. Стоит сорвать печати – и через восемь с половиной минут взорвется весь порох, находящийся ближе чем в сотне бье от выдумки генерала Вейзеля. Правда, он должен храниться в мешках или в чем-то деревянном. Луиджи побывал в трюме «Справедливости» и лично уложил друг на друга бочонки с лучшим порохом. Потом вниз спустился Вейзель, все осмотрел и запечатал своей личной печатью, он был последним посторонним на галере. Каторжники выбрали себе капитана – одноухого Лоренцо; он кажется недурным моряком и честным человеком. Талигоец обещал каждому уцелевшему сотню таллов, они с отцом прибавят еще по сотне, и все равно смотреть, как другие уходят на смерть, стыдно!
«Справедливость» вразнобой шевельнула веслами: гребцы занимали свои места, задрожала и поползла вверх якорная цепь. Ожили и четыре замаскированные под брандеры посудины: если они не оплошают, то успеют подобрать бросившихся за борт, а дальше как карта ляжет. Таранить брандер никто в здравом уме не станет, но свою порцию ядер и бомб спасатели получат. Капитан перевел взгляд на ближайший галеас. «Вечный воин»… Не пройдет и часа, как бордон отправится в Закат постигать эту самую вечность, а эскадра развернется к бухте, ожидая следующего подвоха.
– Сударь, – проревел Варотти, – сударь, дозвольте спросить, мы не припозднимся? Эти вон небось выходят.
– Нет, – бросил Луиджи и невольно усмехнулся: «Влюбленной акуле» еще ждать и ждать. Укрывшиеся в бухте галеры вступают в бой последними.
– Выходют, – изнывал боцман, – только этих зубаньих хвостов здесь не хватало! Как есть нагадят. Че ж вы не отговорили синеглазого-то? Чего он в каторжных мордах понимает? Гады они…
– Помолчи! – прикрикнул Джильди. Не объяснять же туповатому служаке, что каторжники – тоже фельпцы, а в беду может угодить каждый. Жаль, Уго не слышал талигойца и не видел, как горели глаза каторжников. Отец, тот сразу спелся с Алвой, а Луиджи до позавчерашнего дня его недолюбливал. Иноземный маршал казался высокомерным и злым, но это было маской, которую чужак сбросил на каторжном дворе…
– Есть помолчать, – отрапортовал Варотти и добавил: – Никак, пошли, убивцы эдакие, помогай им Создатель.
«Справедливость» медленно и осторожно, словно лиса из норы, высунулась из каменного горла. Ей предстояло, прижимаясь к береговым скалам, поравняться с «Вечным воином», резко развернуться и броситься на добычу. Из неказистой на первый взгляд галерки, по словам мастера Уголино, можно было выжать до трех нудо[27], но бывшие каторжники насилу вытягивали два с хвостиком[28].
Луиджи сжал кулаки – теперь остается только молиться и ждать. Брандер вновь появится в поле зрения, лишь бросившись в атаку. Разрубленный Змей, хоть бы ветерок подул! Нет, он воистину придурок: штиль – их союзник, штиль и серые тяжелые облака.
– Что делают, гады! – рявкнул внезапно позабывший о необходимости соблюдать тишину Уго. – Что делают… их за ногу через пушку под… и сверху!
Луиджи торопливо поднял трубу и увидел «Справедливость». Она была совсем не там, где ей надлежало быть, совсем не там! Очень медленно, давая себя рассмотреть, брандер полз по гладкому серому морю, и на мачте его трепыхался серый флаг[29].
– Стрелить бы их сейчас, сукиных детей, – пробормотал Уго. Это было бы неплохо, но предатели знали, где повернуть. «Справедливость» вылезла там, где от стерегущих горло бухты пушек ее прикрывала пятнистая Коровья скала. Сделать было ничего нельзя, оставалось наблюдать, как на галерах внутреннего ряда засуетились лазоревые фигурки, затем бухнула пушка, от основной эскадры оторвались две галеры и рванулись к «Справедливости» со всей скоростью, на которую были способны. Каторжники остановились, беспомощно подняв весла и явно давая понять, что не собираются ни бежать, ни сопротивляться.
– Предатели, – Муцио Скварца от возмущения аж задохнулся, – подлые предатели!
Рокэ поднял зрительную трубу и какое-то время созерцал происходящее. На породистом лице не читалось ничего, кроме ленивого любопытства. Вот это самообладание! Марсель едва не заорал во весь голос, когда галерные рабы, которых избавили от цепей, предали своих избавителей и перебежали к врагам. Подлецы. Подлецы и мерзавцы! Рокэ опустил трубу и потянулся.
– Муцио, утешьтесь тем, что в данном случае у нас совершенно чистая совесть. Мы дали заблудшим овцам шанс. Сдержи наши каторжные друзья слово, они получили бы не только свободу, но и золото. Увы, грешники предпочли броситься в объятия врагов своего отечества. Что ж, это их право и их выбор. Некоторые свое отечество терпеть не могут…