Вера Камша – Красное на красном (страница 24)
– Пока, барон, я ничего не знаю. Садитесь и рассказывайте. Пить будете?
– Благородная Матильда, я осмелился презентовать вам дюжину бутылок «Слезы раскаяния». Они уже в буфетной. Поставщик уверяет, что это особенная лоза. Зная вас как знатока…
Отказываться от подношения и выставлять на стол более чем посредственное винишко было по меньшей мере глупо, оставалось поблагодарить и принять. «Слеза» оказалась очень и очень неплохой, хотя в Кэналлоа делали вина и получше.
– И что скажет благородная Матильда? Я жду приговора.
В винах принцесса и впрямь разбиралась. Так же как в политике, оружии и лошадях, а вот дела, почитающиеся женскими, ее бесили.
– Недурно, – объявила ее высочество, – но для кэналлийцев далеко не предел. Эр Питер, давайте начистоту. Что случилось?
– Мне, право, неприятно, но это касается нашего дорогого Альдо…
С какой это стати Альдо стал «его дорогим»?! Внучок, конечно, еще тот обалдуй, но коня от борова как-нибудь отличит. Потому и спелся с Робером, а Хогберда на дух не переваривает.
– Что натворил мой внук на этот раз?
– О, к счастью, ничего непоправимого. – Питер достал сплетенный из серебряной проволоки кошель с опаловой застежкой. Откуда у явившегося в Агарис едва ли не в чем мать родила барона деньги, Матильда не представляла, но паршивец как-то сумел поправить свои дела, недаром на гербе Хогбердов красовался цветок тюльпана, из которого сыпались золотые монеты.
– Уже легче. – Принцесса по-мужски стремительно осушила бокал. – И что мне предстоит исправить?
– Все уже исправлено, – Хогберд извлек из кошеля четки темного янтаря, – я выкупил их у гогана.
– За сколько?
– Неважно. Пусть эрэа позволит мне оказать маленькую услугу дому Раканов.
– Сколько? – угрюмо повторила Матильда.
– Ну, если эрэа настаивает…
– Настаиваю!
Как же это некстати… Однако придется раскошелиться. Есть люди, быть обязанным которым неприлично. Вот от Эпинэ не зазорно принять любую помощь, но бедняга Иноходец сам без гроша. Что поделать, если честь и золото друг друга терпеть не могут.
– Двадцать шесть вел[59], – потупился Питер. – Гоган понимал, что у него в руках фамильная реликвия…
Двадцать шесть?! Это значит, что до лета мясо в этом доме увидит лишь Мупа. Да пропади они пропадом, эти четки, хотя… Матильда сама потихоньку спустила почти все свои драгоценности, ей ли пенять Альдо? А брошка все равно надоела.
– Я пришлю вам деньги завтра же.
– Эрэа…
– Барон Хогберд, – принцесса поднялась, и визитер был вынужден последовать ее примеру, – я благодарю вас за оказанную услугу, но дайте мне слово, что больше не станете… – Матильда замялась. Хотелось сказать «лезть не в свое дело», но Хогберд был хоть и поганым, а союзником. – Не станете рисковать своим имуществом ради спасения нашего.
– Мне бы не хотелось…
– Если вы и впрямь служите дому Раканов, просьба бабки сюзерена для вас закон.
– Повинуюсь, эрэа. Клянусь Честью.
Да, Питер Хогберд – Человек Чести. Истинный. По рождению. Только вот честь и рядом с ним не лежала, даже странно, что такой ызарг в родстве с Окделлами.
– Еще раз благодарю вас.
Слава Создателю, убрался… Любопытно, чего он хотел – оказать услугу или заработать? С Хогберда станется выкупить янтарь за двадцать, а «вернуть» за двадцать шесть. Одна радость, в доме завелось приличное вино, хотя вряд ли его хватит надолго. Вдовствующая принцесса пропустила еще стаканчик и решила все-таки отругать внука.
Поднимаясь по лестнице в башенку, где обитал Альдо, почтенная дама наступила на собственный подол. Раздался треск рвущейся материи. Опять деньги на ветер! Помянув Разрубленного Змея со всеми родственничками по женской и мужской линиям, одним из которых, без сомнения, был Питер Хогберд, принцесса ввалилась к единственному внуку.
Альдо лежал на кровати с книжкой, которую при виде бабки торопливо сунул под подушку. Матильда представила, о чем парень читает, и с трудом подавила смешок.
– Чего хотел от тебя этот боров? – осведомился внук, не простивший Питеру ни его трусости, ни его богатства.
Вместо ответа принцесса бросила на стол злосчастные четки.
– Это удовольствие обойдется нам в двадцать шесть вел.
Альдо присвистнул:
– Я продал их за десять.
– Твою кавалерию! – Бабушка была скорей восхищена, чем возмущена.
– Матильда, я давно подозревал, что Хогберд четверых гоганов проглотит.
– На что тебе не хватало? – поинтересовалась вдовица, усаживаясь на кровать и стаскивая с коротко стриженной головы осточертевший парик.
– На все… Сил не было смотреть, как Робера морковкой кормят. Решил сводить его поужинать.
– Правильно, – с ходу одобрила Матильда, – друзей надо кормить и за все надо платить. Теперь морковку будут жрать все.
– А вот и нет, – рассмеялся Альдо, – мы с Робером разбогатели.
– Вы с Робером? Не верится что-то… Купцы из вас никакие, душу Леворукому и то не продадите.
– А мы не торговали, – засмеялся Альдо, – мы в кости играли. Вернее, играл Робер и выиграл целый корабль… Со всем товаром! Мы его тут же гоганам сплавили. Продешевили, конечно, но все равно двадцать шесть вел для нас теперь не деньги!
– Погоди, друг любезный, – перебила вдовица, – я понимаю, вы с Иноходцем друзья, но жить за его счет мы не можем.
– Как это за его? – вскинулся внук, но быстро одумался. – Ну… Не все ли равно! Если б выиграл я, я бы…
– Ты бы… – хмыкнула Матильда. – Ты выиграй сначала, и потом мы – другое дело. Эпинэ наши вассалы, мы их кормить можем и даже должны, они нас – нет…
– Матильда, ты не понимаешь. Мы…
– Я все понимаю. Деньги за четки, так и быть, мы у него возьмем, но больше ни суана. Понял?
Внук кивнул. Матильда видела, что парень не согласен, только он не приживальщик и не брехло. Принцесса искренне презирала дворян, живущих за счет богатых друзей, что отнюдь не мешало ей самой подкармливать тех, кто был еще бедней. Альдо такой же. Конечно, мальчишки теперь примутся вместе таскаться по трактирам и подружкам, но занимать у Робера деньги внук не станет.
– Матильда, – немного поколебавшись, спросил внук, – ты что-нибудь знаешь про Гальтару? Что в ней особенного? Какого Змея столицу перенесли в Кабитэлу?
Зубы заговаривает… Альдо с детства отвлекал бабку от неприятных разговоров, спрашивая обо всякой ерунде, но с чего парню взбрели в голову эти развалины?
3
Наступала ночь Венто́ха[60]. Наконец-то! Мэллит с нежностью улыбнулась висящей над черными крышами лунной половинке. Ночь Луны – ночь свободы! Маленькая гоганни поняла это лет в семь. Какие бы муки ни грозили нарушительнице заветов Кабиоховых после смерти, в этом мире ночные прогулки были единственной радостью, которую знала младшая дочь достославного Жаймиоля.
Мэллит росла тихой, замкнутой и очень послушной, как и положено младшей дочери и к тому же дурнушке. На девочке испробовали множество снадобий, за нее возносили молитвы, ее окуривали отвращающими зло благовониями и поили утренней росой. Не помогало ничего – Мэллит оставалась безнадежной худышкой, которую чуть что начинало тошнить. И это при том, что семь ее старших сестер росли настоящими красавицами!
С возрастом болезнь прошла сама собой, но девочка так и осталась заморышем. В доме ее жалели и сетовали, что найти дурнушке жениха будет непросто. Причитания родичей девушка выслушивала молча, вернее, не выслушивала. Мэллит очень рано научилась кивать, думая при этом о своем. Ее считали слабой, послушной и глупенькой, а она лазала по деревьям и крышам не хуже кошки и перечитала все имевшиеся в доме книги, а было их немало.
То, что на ней никто не женится, гоганни не пугало – девушку не привлекала жизнь, которую вела мать, и она не завидовала красоте сестер. Чему завидовать? Тому, что на Фане́лли наконец не сошелся Пояс невесты?[61] Зато Мэллит сегодня увидит того, о ком мечтает!
Когда из всех девиц общины была избрана Мэллит, мать и сестры долго плакали. Они надеялись, что малышку все же удастся пристроить, но слово достославного из достославных – закон. Старейшина справедлив – из всех невест он выбрал самую безнадежную и сделал ее… самой счастливой. Гоганни не может любить не гогана, но ставшая Залогом свободна от замужества, а первородный Альдо достоин любви как никто другой! Мэллит с нежностью коснулась шрама на груди. Их кровь и их судьбы связаны до самой смерти, любимый об этом не подозревает, но это так.
Если до Енниоля дойдет, что ставшая Залогом читала Кубье́рту[62], с нее не спустят глаз, но откуда достославному это знать?! Женщины не читают, а едят, сплетничают и занимаются рукоделием. Конечно, Мэллит поняла далеко не все, но даже Учителя могут разъяснить не более трети Книги. К счастью, Залог – это совсем просто. Старейшины думают, что, обладая ею, они держат в руках первородного, но для ничтожной Мэллит Альдо дороже всех сокровищ мира, матери, отца, Закона… Душу свою она уже погубила, восьмилетней девочкой покинув в ночь Флоха спальню и забравшись в Чертог Четверых и Одного, и с тех пор ночи Луны принадлежали ей. Мэллит была свободна и счастлива своей свободой. Ее никто не видел и не мог видеть – все в доме сидели по своим спальням и молили Кабиоха о возвращении и прощении. Все, но не Мэллит! Пять дней она была послушным ягненком, в шестую ночь превращалась в дикую куницу, но лишь встретив первородного, поняла, что значит жить.