Вера Камша – Красное на красном (страница 20)

Эсперадор Дамиан триста с лишним лет назад объявил клятвы, вырванные принуждением, недействительными. Ложь самозванцу, присвоившему себе право вещать именем Создателя, не являлась грехом. Ричард вслед за опекуном спокойно произнес слова клятвы, зная, что лжет. Лжесвященник и Арамона это тоже знали – Оллары утопили Талиг во лжи. Людям Чести, чтобы выжить, пришлось принять навязанную еретиками игру.

– Теперь в присутствии своего опекуна юный Ричард Окделл должен ознакомиться с законами унаров и принять их или же отвергнуть. Если юный Ричард вступит в братство Фабиана, обратной дороги у него не будет.

– Я готов. – Ричард очень надеялся, что произнес эти слова спокойно и уверенно.

Капитан Арамона протянул юноше переплетенную в свиную кожу книгу. Вначале шел свод правил, по которым живут воспитанники, следующие листы занимали подписи тех, кто прошел через «Жеребячий загон». На одной из страниц, ближе к концу, расписался и Эгмонт Окделл, обязавшийся служить Талигу и королю Оллару и умерший за Талигойю, а несколькими страницами спустя поставил свою подпись его убийца…

– Читайте, сударь, – брюзгливо велел капитан Арамона, – вслух читайте.

Ричард сглотнул и отчетливо прочел всю каллиграфически выведенную ложь о богоизбранности марагонского бастарда и его потомков, расцвете Талига, своей любви к Олларам и желании служить оным «жизнью и смертью».

– Поняли ли вы то, что прочли? – спросил олларианец.

– Да, святой отец, я все понял.

– Укрепились ли вы в своем решении вступить в братство святого Фабиана?

– Да.

– Готовы ли вы принести клятву перед лицом Создателя?

– Да.

– Граф Ларак, вы, будучи опекуном герцога Окделла, вправе остановить его. Поддерживаете ли вы желание вашего подопечного?

Загляни в Лаик Леворукий, Дикон, не колеблясь, обещал бы ему все что угодно, только б вернуться домой, но граф Ларак громко произнес: «Да».

– Герцог Ричард Окделл, мы готовы принять вашу клятву.

– Я, – слегка запнувшись, начал юноша, – Ричард из дома Окделлов, добровольно вступаю в братство святого Фабиана и клянусь чтить Создателя нашего и его земного наместника короля Фердинанда, да продлит Создатель его блистательное царствование. Я клянусь слушать своих наставников, духовных и светских, и ни в чем не перечить им. Я отказываюсь от своего титула и родового имени до тех пор, когда буду готов мечом и словом служить Создателю, королю и Талигу. Я обязуюсь стать прилежным учеником, послушным воспитанником и добрым товарищем прочим унарам. Я не буду вступать в ссоры ни с кем и с кротостью прощать врагам своим. Я не буду иметь тайн от своих наставников. Я не буду покидать поместье Лаик без разрешения своего капитана и не стану встречаться ни с кем из родных, не спросив на то дозволения. Если я нарушу свою клятву, да буду я в этой жизни лишен титула и дворянства, а в жизни вечной да настигнет меня кара Создателя.

– Готов ли ты к трудностям и испытаниям во славу Создателя и короля Фердинанда?

– Я готов. В полдень и в полночь, на закате и на рассвете.

– Да будет по сему, – наклонил голову священник.

– Я свидетельствую, – буркнул Арамона.

– Я свидетельствую. – Голос Эйвона Ларака прозвучал обреченно.

– Унар Ричард, проводите графа Ларака и возвращайтесь. Отвечайте: «Да, господин Арамона».

– Да, господин Арамона.

Эйвон поднялся, старомодно поклонился и первым переступил порог. Дикон последовал за ним, чувствуя, как его спину буравят взгляды людей и портретов. Давешний слуга со свечой поджидал в коридоре: в Лаик отнимают даже прощание!

В сопровождении похожего на серую мышь человечка Ричард и Эйвон миновали полутемные переходы и вышли под готовое расплакаться небо. Конюх уже привел Умника; обычно спокойный жеребец нетерпеливо перебирал ногами – ему тоже не нравилось это место.

– Прощайте, Ричард. – Эйвон старался говорить спокойно. – Надеюсь, вы не забудете того, что обещали.

Старый рыцарь напоминал не о клятве, вернее, не о клятве унара, а о вчерашнем обещании.

– Да, господин граф. Я поклялся, и я исполню.

Эйвон, как всегда с трудом – мешала больная спина, – взобрался в седло, и Умник зашагал, не дожидаясь, когда всадник как следует усядется и разберет поводья.

Берег озера был голым, и старый рыцарь на старом коне не исчезал из виду, а просто становился все меньше и меньше. Ричарду мучительно хотелось броситься вдогонку, еще раз обнять Эйвона и сказать… Да что тут скажешь?! Матушка решила, Эйвон согласился, а теперь дороги назад нет, но как же тянет крикнуть, чтобы родич хотя бы обернулся. Нельзя. Дикон вспомнил слова кансилльера и, вздернув подбородок, последовал за напомнившим о себе слугой.

2

Арнольд Арамона ненавидел многих и имел на то полное право. Ничего хорошего от всяческих герцогов и графов комендант Лаик не видел, и еще вопрос, кто был гаже – старая знать или «навозники». Отбери у задавак титулы и владения, и что останется? Но беда заключалась именно в том, что у аристократов титулы и деньги имелись, а у Арнольда Арамоны – нет.

Двадцать с лишним лет назад молодой провинциал отправился в столицу, намереваясь стать по меньшей мере маршалом и возлюбленным парочки герцогинь. Не вышло. Чтобы выбиться хотя бы в полковники, требовалось или отвоевать лет десять, или заиметь протекцию. Герцогини тоже не торопились падать к ногам Арнольда, а субретки и лавочницы молодого честолюбца не устраивали.

Дальше дела пошли еще хуже. Полк, в который удалось записаться, отправили в предгорья Торки, где будущему капитану Лаик пришлось хлебнуть лиха. Арнольд отнюдь не стремился рисковать единственной головой ради чего-то лично ему не нужного. Гвардейское молодечество требовало лезть в огонь, распихивая товарищей, а вечером за кружкой вина весело смаковать дневные приключения. Это было глупо, а Арнольд Арамона глупцом не был, он хотел жить, причем долго и хорошо.

Черно-белые знали лишь сегодняшний день, Арамона думал о будущем. В столице эти различия были не столь уж и заметны, благо случившаяся незадолго до появления Арамоны грандиозная дуэль, стоившая жизни аж пятерым виконтам, графу и маркизу, вынудила кардинала Диомида надолго запретить поединки, однако война есть война. Пришлось взяться за шпагу и мушкет. До первой схватки Арамона был «как все», но, оказавшись под пулями, не выдержал и юркнул в заросли. Это не прошло незамеченным, и к Арнольду прилипла кличка Трясун.

Последующие дни превратились в сплошную пытку. Отвечать на издевательства не дороживших жизнью дураков Арамона не решался, за дезертирство светила виселица, да и некуда было бежать. Однажды по гнусной торской традиции Арамону всей ротой выволокли на пригорок перед гаунасскими позициями. Пара здоровенных мерзавцев умело завела бедняге руки за спину, заставляя выпрямиться под вражескими пулями во весь рост, пока остальные с хохотом орали гаунау: «Господа! Не желаете подстрелить жирного зайца?!» Боль мало что не вынудила Арнольда встать на цыпочки, но страха заглушить не смогла.

Этот день вообще стал самым жутким в жизни будущего капитана Лаик. К полудню пришел приказ наступать. Арамона шел вместе со всеми, но потом ряды смешались, каждый стал сам за себя. Рвались гранаты, свистели пули, резались друг с другом озверевшие люди. Оказавшийся среди этого ужаса Трясун бросился на землю, отполз под прикрытие деревьев и пустился бежать. Тут ему не повезло еще раз. Эгмонт Окделл, бывший в те поры оруженосцем Мориса Эр-При, едва не пристрелил бросившего мушкет гвардейца на месте. Арнольда спасли гаунау, окружившие знаменосца. Окделл, забыв обо всем, ринулся спасать полковое знамя, и тогда Арамона, стиснув зубы, лег на спину, нацепил на ногу шляпу и поднял ее над уютной и безопасной ложбинкой. Мушкетная пуля прострелила голень, не задев кость, и крови натекло полный сапог. Было больно, но что такое боль в сравнении со смертью? Раненых отправили на излечение в ближайший городишко, где не было ни гаунау, ни «товарищей», ни герцога Окделла. Там судьба наконец-то повернулась к Арнольду лицом. Статного сержанта заприметил главный интендант Северной армии граф Креденьи́. У известного своим чадолюбием аристократа на выданье была очередная незаконная дочь.

Немного староватая, по всеобщему мнению, толстоватая и, как оказалось впоследствии, кривоногая, но какое это имело значение?! Женский жирок Арнольда никогда не пугал, с юношескими грезами раненый герой к тому времени уже распростился, а потому колебаться не стал. Папенька-интендант не только наделил уродину отличным приданым, но и замолвил за будущего зятя словечко. Так Арамона получил офицерский чин и оказался младшим ментором[50] в Лаик.

Увы, розы и те имеют шипы, что уж говорить о кривоногих бабах! Из Луизы вышла на редкость дошлая и склочная жена. Приданого супруг не увидел, зато в избытке хлебнул прочих семейных радостей. Его ревновали, упрекали, пилили, колотили, обзывали боровом и бездельником. В «загоне» было не лучше. Начальник школы – старый вояка, прошедший с десяток кампаний и потерявший в последней левый глаз, принял графского зятя холодно и определил туда, куда Арнольду хотелось меньше всего. А именно – в фехтовальный зал.

Фехтовальщиком Арамона был весьма посредственным, а среди унаров случались готовые мастера клинка. Юные нахалы откровенно издевались над незадачливым ментором, а он их ненавидел. За то, что у них было или появится то, чего никогда не будет у теньента[51] Арамоны. За то, что они никого и ничего не боялись. За то, что за стенами Лаик их ждали победы, чины и герцогини, а ему достались менторство и умудрившаяся после первых же родов отощать мармалюка[52]. Так продолжалось четырнадцать лет.