Вера Камша – Дети Времени всемогущего (страница 18)
Певец поморщился – воспоминания были не из приятных, даже не воспоминания – предопределённость. Загадываешь, ищешь, надеешься – а всё уже предрешено, пусть к лучшему, но не тобой. Марк поднялся и занялся костром – свалившийся на голову фавн до такого не снисходил, сидел, витийствовал и чесался. Закат совсем обезумел, облачная решётка стала тьмой, тьмой стало и поле с гребнем леса, а меж ними текло червонное золото.
– Эгей!
Что-то шлёпнулось рядом, что-то тяжёлое.
– Что это? – не понял Марк.
Фавн не ответил – усиленно, даже слишком усиленно жевал, но певец уже узнал кошелёк Агапе. Нашёлся, дрянь эдакая!
– Надо же, – Марк поднял предательский мешочек, – ремень перетёрся.
– Нет, – покачал головой козлоног, – не перетёрся. Это я его взял. Из-за неё. Другие ко мне за козлиным приходят. Они мне покушать, я им – сам понимаешь, и все довольны. А Агапе не такая, она меня понимала…
– Тебя?!
– Меня. Её ведь убить хотели, дура одна… Я не дал, а потом я ей играл… Небеса всемогущие, как же она слушала и
– Опять врёшь, – попытался усмехнуться Марк.
– Нет. – Фавн отпихнул сыр и заплакал. – Я… Она больше не приходила… Ни разу… Эта дура сказала: уехала… Далеко. Насовсем… И не простилась! Так слушала и не простилась… Обидно!
Обидно ему!.. Скотина ревнивая, но судьбы нет, не считать же судьбой влюбившегося фавна! Сперва врал, потом крал, теперь припёрся невесть куда и ревёт… Весёлая из такой любви песенка вышла бы, веселей не бывает.
– Другие – те все время лезли… – Поганец хлюпнул носом: себя жалеть он умел. – Надоели… Не хочу быть скотом! Пошёл искать тебя, я ведь тебя слышал, а раз услышавши… Эхо, оно такое, не глохнет.
– Ну и что ты от меня хочешь?
– Найди её, а!
– Вот так вот и найди! После всего…
– А что? – не понял козлоног. – Её этот увёз… Который вино продаёт… Хорошее вино вроде, многие пьют. Ты найдёшь! Я имён не помню, мы ведь отказались от них, от имён-то, когда из чужой войны ушли. Нет имени – нет слова, нет слова – значит, свободен… Только одно имя и застряло – Агапе… Найдёшь?
– Нет.
Искать Агапе? Для чего? Увидеть счастливой? Несчастной? Любой? Вернуть деньги и стать в её глазах вором? Нет уж, что кануло, то кануло. И хорошо, кстати говоря.
– Не хочешь? – наседало козлоногое существо. – Почему? Обиделся? Так не вышло бы у вас ничего… Я ж говорил тебе, не твоя она…
– Так ведь и не твоя.
– А кто говорит, что моя? Я бы просто… Она бы плакала, а я б ей играл. Всем бы было хорошо…
– Ей особенно! – Певец поднялся. – Когда хорошо, всегда плачут.
– Так найдёшь?
– Нет.
– Тогда отдавай… Деньги отдавай, сам буду искать.
– Нет.
Тысяча монет. Выкуп за невесту… Цена велонской китары. Чем тебе не жена? Дорога да китара, а большего ты никогда не хотел и сейчас не хочешь, просто обидно за обман. Да и за отказ, хотя такие, как Агапе, по дорогам не бродят. Они на дорогах чахнут, пусть уж лучше живёт со своим виноторговцем, и ты живи.
Несколько догорающих веток или последний клочок небесного буйства? Не поймёшь, как не поймёшь, что же досталось смертным – жалкие, ненужные богам крохи или же нечто, недоступное тем, кто не познал неизбежности конца.
– Эгей! Ты чего?
– Ничего… Помолчи, дай записать…
И вновь на весну надеюсь…
Часть первая
Стурнийское царство
I
Шагая людными улицами, Гротерих глядел только вперёд и никогда – по сторонам. Эту привычку рётский наёмник приобрёл месяцев через пять после своего появления в Стурне и с тех пор от неё не отступал. Кому нравится ловить на себе косые взгляды и кто виноват, что стурнийцы не желают служить своему царю, а царь не настолько доверяет стурнийцам, чтоб оставлять принявших от него меч в столице? Город охраняют рёты, им за это платят хорошие деньги, а горожане эти деньги считают и злятся. Последнего Гротерих не понимал: если тебе что-то не нравится, исправь или уходи, как ушёл он сам. Не захотел сидеть дома, стал воином тана, тан оказался тупым ублюдком – что ж, в мире много дорог, и половина из них ведёт в Стурн. Туда Гротерих и направился.
Фенгл-громовержец любит беспокойных; молодому воину повезло занять место возвращавшегося в родные горы земляка и попасться на глаза Публию Фульгру. Знаменитый зодчий и скульптор искал, с кого лепить варвара, раздирающего пасть льву. Сперва Гротерих оскорбился, потом приказ десятника, пара лишних монет и лучшее в Стурне вино примирили его с необходимостью таскаться через весь город и часами в голом виде торчать на каменном обрубке, а затем всё изменилось, потому что рёт полюбил Стурн. Неожиданно, ну так Фенгл неожиданностями и славен.
Пережив первую на чужбине зиму, слякотную и хмурую, северянин в один прекрасный день вышел к озеру и замер, покорённый сияющей синевой. И ведь не первый раз видел облицованный мрамором берег, Скадарийский мыс с его тёмными гоферами и белым храмом, упавшую в озеро облачную гряду; видел, да не замечал, а тут будто под дых садануло. Тогда Гротерих и понял, что жить можно только в Стурне. Или, если не жить, то раз за разом возвращаться туда, где узкий мыс рассекает надвое то ли озеро, то ли небо.
С тех пор северянин не отказывал себе в удовольствии полюбоваться неоглядной лазурью, прежде чем отправиться в ставший ему почти родным дом. Сын Фульгра хотел управляться с мечом не хуже, чем с резцом и кистью. Гротерих согласился обучить стурнийца воинским премудростям, и уроки обернулись дружбой. За два с лишним года Гай стал неплохим бойцом, а заговоривший по-стурнийски северянин выучился читать и писать.
Время шло, а стурнии копились, Гротерих все чаще подумывал о женитьбе, а сегодня понял, какой будет его жена. Тоненькой, большеглазой и обязательно с чёрными завитками надо лбом… Такой, как девушка, с которой разогнавшийся северянин едва не столкнулся у старого рынка. Незнакомка, опустив глаза, шла рядом с матерью и вдруг улыбнулась встречному чужаку. Неудивительно, что в дом Фульгра рёт влетел в самом радужном настроении, которое никоим образом не разрушил громоподобный хозяйский рык. Не будь Фульгр величайшим скульптором, он со своим голосом стал бы отменным десятником.
– Урод! – бушевал хозяин, судя по всему, обосновавшийся во внутреннем дворике. – Вздевшая бармы узконосая обезьяна! Ходячее доказательство слепоты богов, сколько бы их ни мешало нам жить… Будь хоть Время, хоть Небо в своём уме, Мирон бы родился шакалозубым ослом, ибо это и есть его суть!
– Тише, – зажурчал голосок хозяйки, – тише, дорогой… Мы все тебя слышим…
– Слышат они… Нашлись небожители! – Знакомо грохнуло: скульптор расколотил что-то глиняное – горшок или кувшин. – Нет, предложить мне! Мне! Поднять руку на величайшее из творений величайшего зодчего! И ради кого…
– Слышишь? – Гай в отличие от отца голоса никогда не повышал. – Уже второй час так… И ещё Стýльтия принесло.
Стультия Гротерих видеть не хотел, разве что тёмным вечером на пустой дороге. Рёт был далёк от того, чтобы промышлять грабежом, но двинуть раз-другой пузатое трепло не отказался бы. Гай, к слову сказать, тоже.
– Может, к «Трём конягам» сходим? – предложил северянин. – Перекусим и вообще…
– Нельзя отца бросать, он вот-вот кусаться начнёт! Я за дедом послал, но пока придёт…
– Эгей! – прогремело со двора. – Кто там?!
– Гротерих…
– Давай его сюда! Ты твердишь, что каждый варвар… Ну вот тебе варвар! Спрашивай, но я и так знаю, что он ответит… У рётского молодчика – любого – в одном сапоге больше вкуса, чем у Мирона в башке…
– Больше я не потерплю проволочек! – Царь приложил печать к свитку. – Никаких!