Вера Камша – Дети Времени всемогущего (страница 14)

Стурн утонул в серой пелене, воды озера стали тяжёлыми, словно их покрыл слой сала, а день сжался в короткую полутьму. Красть и блудить в такую погоду – одно удовольствие; красть и блудить, но не искать осколки вечности. Марк ждал высокого неба, пел и копил деньги. Завсегдатаи харчевен были щедры, ещё щедрей, чем в провинции.

– Ха! – Подвыпивший дядька в зелёном хлопнул Марка по плечу. – Давай про лысую башку и лысую задницу!

– Я знаю только свои песни! – отмахнулся Марк. – Задницу я ещё не воспел, но могу про голову. С рогами.

Зелёный на рога согласился, Марк ударил по струнам и скорчил рожу, вокруг с готовностью заржали. Над обманутыми мужьями всегда ржут, но сколькие из ржущих сами рогаты?

И в самом деле я в хлеву, И кто бы мог сказать?! И кто кричит – не разберу, Жена или коза?

Обречённая на успех песенка летела к закономерному концу. Глупый пьяный муж раньше времени проснулся и вполз в спальню. Умная жена и молодой любовник ткнули ему в нос козий мех и заблеяли.

Опять орёт, опять бурчит! Проклятье, как я зол! И рог откуда-то торчит. Так, значит, я козёл?! Да, я – козёл, да, я козёл, Слипаются глаза… Подвинься, дура, муж пришёл. Ну, живо, ты, коза!

Марк подмигнул слушателям, и те радостно взревели, подхватывая припев. Сопрёт кто-нибудь! Точно сопрёт, и ладно… Козу не жалко, а то, что жалко, он где попало петь не станет.

– Тебе это нужно? Именно это?

Чисто выбритый, высокий, лобастый. Одет не то чтобы богато – с придурью. Не для простецкой харчевни.

– Что мне «не нужно»?

– Я пришёл в этот вертеп, чтобы тебя услышать. – Лобастый говорил очень тихо и очень чётко. – Мне рассказывали о тебе, я решил проверить, так ли хорош этот неуловимый Марк Карменал в самом деле. Все мои ожидания были превзойдены. Твоё место не здесь, певец. Тебе слишком много даровано, чтобы за гроши орать про коз.

– Вот как? – О том, что ему дадено, Марк и сам знал, но это было его дело. Его, а не лобастого шептуна! – А кто ты такой, чтобы меня поучать?

– Я не назвался? Извини. Моё имя Спýрий Физýлл.

Это наверняка что-то значило, тем более в столице, но узнавать подробности певец не спешил.

– Ты можешь быть кем хочешь, а я пою то, что хочу и кому хочу! – Марк осушил далеко не первую кружку и стукнул ею по столу, привлекая внимание. – Друзья, хотите песню о двенадцати конягах и одной кобыле или о двенадцати кобылах и одном коняге?

Под ногами дразняще поскрипывал снег, в небе не было ни облачка. Зима, шестнадцатая зима Агапе, металась, словно тоже была влюблена и покинута. Хмурые оттепели сменял ясный холод, дразнил негреющим солнцем и сбегал, укутавшись в полные мокрого снега тучи. Бабушка твердила о дурных приметах, отец пил, мать ко всем придиралась, но уходить из дома, каким бы постылым тот ни был, девушка боялась. Одинокая путница на дороге – лёгкая добыча. Выдать себя за мужчину она не сумеет, а женщину со стрижеными волосами наверняка сочтут беглой рабыней. Оставалось навязаться кому-то из постояльцев, но подойти и попросить взять с собой? Что она скажет, чем расплатится? Ничего своего у неё нет, а обобрать родных Агапе не могла.

Конечно, её всегда возьмут в храм, но про младших жриц судачили не меньше, чем про ловцов женщин. Судья Харитон пожертвует Времени пару телок и получит, что ему нужно. А не Харитон, так другой или другие… Агапе тоскливо вздохнула и свернула к оврагам, к вцепившемуся в край обрыва бересклету, у которого ей перепало немного счастья. Она убегала туда всякий раз, как позволяли домашние дела и погода. Постоять у тоненького деревца, на котором до сих пор уцелело несколько похожих на цветы плодов-коробочек. Агапе даже не пыталась их сорвать – у неё уже был подарок Марка.

Веточка с одобрения бабушки стояла у изголовья кровати вместе с восковыми цветами, которые Агапе мечтала выкинуть. Толстые лоснящиеся розаны напоминали о том, что это спальня невесты. Неважно – чьей, но невесты, и к осени её продадут. Родители ссорились, покупатели тоже ссорились, спастись можно было лишь бегством. Если Марк не вернётся, придётся бежать, только как и куда?..

Что её с силой толкнуло в спину, девушка не поняла и ещё меньше поняла, как она не сорвалась вниз. Тело как-то удержало равновесие, закачались зеленоватые прутики, с них посыпался снег. Все ещё ничего не соображая, Агапе попыталась повернуться, ей не дали – навалились на спину, обхватывая шею. Напавший пытался спихнуть жертву в овраг, но Агапе повезло – левая нога встретила вросший в землю валун. Девушку дёрнули в сторону, щиколотка подвернулась, Агапе упала на четвереньки, увлекая с собой неведомого врага. Перед самыми глазами дрогнули высохшие зонтики фенхеля, ладони обожгло снегом. Тот, на плечах, взвизгнул, завозился, раздался снежный скрип, хватка ослабла.

– Эгей, – потребовал звонкий мужской голос. – Эгей… Не дури! Пусти девулю… Пусти, знаешь ведь…

Пустили. Агапе кое-как поднялась, коснулась щеки рукой. Мокрой, холодной, и сразу стало холодно везде. Девушку бил озноб, но она заставила себя обернуться. Кто-то кудлатый, блестя зубами, удерживал женщину в богатом плаще. Елену!

– Эгей! – Лохматый рывком развернул добычу лицом к себе. – Опомнилась?

Жена судьи злобно рванулась. Не вышло – кудлатый знал, что делает.

– Нет ещё? Ну, подури, подури, а я подержу. Не жалко.

– Пусти!..

– А лягаться не станешь?

– Пусти, скот!!!

– Только снизу, моя радость. И разве это тебе не нравится?!

Кудлатый со смешком разжал руки, Елена отпрянула и застыла, хватая ртом воздух. Покачнулась, отшагнула от оврага и вдруг побежала. Наверное, быстро, но Агапе казалось, жена судьи топчется на месте, только жёлтый плащ мечется, как простыня, которую повесили сушить.

– Эй, – раздалось под ухом, – хочешь песенку?

– П-песенку? – переспросила Агапе. – К-к-какую?

– Такую. На, хлебни…

Агапе хлебнула и узнала отцовское вино – не по вкусу, она вина не пила, по острому полынному запаху. Девушка вздрогнула и торопливо глотнула, а облетевший бересклет вдруг запел о весне, которая вовсе не была страшной.

Это Физулл сочинил песенку про лысых, которую распевали на каждом углу! Распевали громко, весело, нагло, не оглядываясь на «ос» и «трутней»[8]. Кто сказал, что это у императора не отличишь голову от задницы? Мало ли в Стурне безволосых? А что это вы так смотрите? Уж не думаете ли, что наш великий, наш обожаемый Постум выжил из ума?

Постум Марка не волновал, мало ли кто сидит на троне, и вообще какое певцу дело до императоров? Хочется Спурию Физуллу задираться – его право, только песни о козах ничем не хуже.

– Как сказать. – Физулл был упрям, но за этот ужин платил он. И он же обещал рассказать о фертаровских фавнах. – Как сказать, певец. Ты смеёшься над тем, над чем смеются все, кроме обманутых мужей. Подобный смех не делает людей умней и смелее. Я смеюсь над властью, а осмеянная тирания перестаёт быть страшной. Стурн гниёт с головы, я объясняю это телу, пока оно смертельно не поражено. Нам нужна другая голова…

– Мне и эта сгодится! – Есть Марк больше не мог, только пить. – Оторвать голову можно, но как её прирастить хотя бы курице? И вообще новое начальство всегда хуже предыдущего, поэтому пусть живёт и пасётся нынешнее. Да здравствует император!

Физулл поморщился. Он чего-то хотел, иначе б не прицепился.

– Я сужу о тебе по песням. По лучшим твоим песням. Как можешь ты, певец великого, ясного прошлого, мириться с настоящим?! В Стурне невозможно дышать. Чиновники позабыли слово «честность», мытари готовы обобрать каждого, жрецы сами не верят своим словам, а глупцы, которых стригут, только блеют… Волки и овцы – это и есть Стурн. Империя, где вольготно лишь мерзавцам, а спокойно только дуракам и спящим, но заснувших средь ядовитых испарений нужно будить! Даже если это им не нравится, и делать это некому, кроме нас! Это наш долг, твой долг…

– У меня не бывает денег, – не согласился Марк. – А нет денег, нет и долгов.

– У тебя есть долг перед одарившим тебя Небом, а деньги… Они тебя отыщут. Не сразу, а когда будут нужны. Старость приходит ко всем людям, Марк Карменал, а ты – человек, хоть и поёшь о титанах. Я слышал, у тебя есть песня о защитниках Стурнона, спой её мне.

– Я оставил китару в своей харчевне. Спасибо за обед, он пришёлся кстати, но я его не выпрашивал, так что это не долг.

– Это не долг, ну а китара… Она есть не только у тебя. Лучшие инструменты делают в Велóне. Попробуй.

Марк попробовал. Чужестранка ответила звуком дивной глубины. Певец любил свою неизменную спутницу, но жене не сравниться с богиней!

– У неё хороший звук. – Марк пытался быть спокойным, но владелец богини теперь казался неуместней худшего из мужей. – Только вряд ли такая красотка будет рада моим дорогам.

– Она боится дождей меньше стурнийских уходёрок. Тебе надо обзавестись велонской китарой, но мы к этому ещё вернёмся. После песни.

– Эта песня не закончена. – Петь не тянуло, но отказать уже было нельзя. – Может, Стурнон отдаст мне её до конца. Даже из-под воды…

– Может. – Физулл и не подумал улыбнуться. – И, может, он пробудит твою совесть, совесть гражданина, а пока пой как есть. Я, знаешь ли, шесть раз судил состязания поэтов в надежде открыть в ком-то священный огонь. Бессмысленно. На императорскую сцену идут продавать себя, это тот же лупанар! Гимны императорам, оды императорам, статуи императорам… Ты хочешь видеть священный мыс титанов? Ты его увидишь вместе с мраморным уродством в честь побед императорского предка. Побед!.. Тогда и войны-то никакой не было, но разве подхалимам нужна правда? Они целуют задницу и гребут из этой задницы золото. Говорят, деньги не пахнут, и это правда. Смердят стихи, написанные за деньги! Тот, кто опустился до такого, потерян и для богов, и для искусства. Достаточно вспомнить Аппия Фертара. Как он начинал и как кончил… Глупец, предавший совесть, память, семью за возвращение в столицу, за возможность читать свои вирши одержимым войной мерзавцам… Мерзость и предупреждение всем нам!