Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 52)
Ладушка оперлась о забор и немного помолчала.
– Не случилось у нас завтра, не пришло оно. Ночью он всю нашу семью убил, даже бабку не пожалел, а ведь она его и пальцем не тронула ни разу… – Сестра волколака вздохнула-всхлипнула, но быстро взяла себя в руки. – Я с перепугу в голбец забилась, вылезти никак не решалась… Только видела в щелочку, как он Ваську с Петькой… Впервые его увидела настоящего…
Добрыня снял с ремня флягу с водой и молча протянул девушке. Лада пила долгими глотками, зажмурившись… такая хрупкая и несчастная… Вернув флягу и утерев чернеющие в свете луны губы, она будто собралась с силами и заговорила быстрее и четче.
– Когда отец от ран умер, я в лес побежала, искать Егора. Нашла там же – только он ко мне в виде чудища вышел и рычит. Я умоляла его остановиться… Но он уже не слушал, только твердил, мол, «я думал, ты другая, думал, поймешь, что я все только для тебя делаю». Слушаю его, а сама-то уже чувствую, что Егор изменился, звериное в нем верх берет, даже разговаривает он со мной уже в облике волка, а не человека. Тогда прямо ему кричу: «Ты же превращаешься в нечисть, противную Белобогу, ты же душой жертвуешь, откажись от волшбы, опомнись»! А он в ответ: «Меня всю жизнь нечистью и считали. Ну так я им покажу, что такое настоящая нечисть!» И бросил меня одну на поляне… А я почувствовала, что наша с ним связь разрушена его же черной волшбой. Не стало моего любимого Егорушки, вместо него в лес ушел лютый зверь…
Ладушка замолчала, и богатыри ее не торопили. Тяжело это – вспоминать такое, хотя и бывает, что рассказ помогает справиться с пережитым. Высказал, выкрикнул и ровно грызущую душу нежить убил.
– С того дня я брата не видела, – тихо закончила Ладушка. – Дальше знаю не больше вашего. За что он Агафона – ума не приложу. Тот с ним всегда ласков был, учил, как в лесу ходить, как вести себя, как зверя выслеживать; думал, что из Егора знахарь добрый выйдет… А вышло чудовище.
– У волколака злая природа всегда побеждает, – глухо пояснил Добрыня. – Сила их пьянит, дикие чувства заглушают человеческую душу, и с каждым убийством зло в них крепнет, туманя разум. Став волколаком, Егор просто позабыл все добро, и Агафон для него стал обычным звероловом, а их оборотни ненавидят…
Волколаки по-своему сочувствуют обычным волкам и охотников убивают с особой изощренностью. Потому Егор и кожу с бедняги снял, потому и плащ из нее сделал – как в насмешку над людским обычаем носить на себе волчьи шкуры. Добрыня не стал добавлять этого вслух, но про себя подумал, что теперь всё понятно… Теперь хватало всего…
– Этого я не знала, – тихо произнесла девушка и вдруг повторила слова, с которых и начала разговор: – Вы правильно сделали. Вы чернобогова зверя убили, а брата моего любимого освободили от оков Тьмы. И жизней много спасли, потому как не остановился бы он, пока всех не прикончил…
И тут Василий не выдержал:
– Что ж ты молчала, когда мы давеча к тебе заходили? Рассказала бы – столько бы помощи оказала…
Ответ был тихим, но твердым.
– Родной он. Не могла я его предавать. Всё еще надеялась, что сбежит он, уйдет подальше. Будет жить где-то далеко-далеко и однажды его кто-нибудь расколдует. Но сейчас, когда он мертв… Говорят, у каждого златника две стороны. Вы должны были услышать правду.
Добрыня кивнул. Правда оказалась, как часто бывает, горькой. Оправдывать Егора богатырь не собирался – юнец сам выбрал свою судьбу, осознанно став на путь зла. Никто не заставлял его идти к колдуну, жертвовать друзьями, мастерить Волчий Клык. Парень мог поступить по-разному, но из всех способов распорядиться своей нелегкой жизнью выбрал самый дурной, за что и поплатился. Почему он встал на волколачий путь – тоже ясно. В Егоре кипела сила чародея-знахаря, а их тянет именно к природному волшебству. Только одни становятся добрыми обертунами, а другие – злобными волколаками. Многое от души чародея зависит, а в душе младшего Трухановича верх взяла скверна.
– Так что никакого колдуна тут нет, ушел он давно. Уже завтра можете уезжать. – Ладушка искоса взглянула на них и едва слышно добавила: – Езжайте себе с миром, я-то проклинать вас не стану. Вот за других не поручусь.
Повернулась и, не дожидаясь ответа, пошла в свете луны к дому Люборады. Богатыри могли лишь проводить ее взглядом да вздохнуть: Добрыня – с тоской, Василий – с облегчением.
– Значит, нету колдуна. – Казимирович потянулся к фляге, в которой держал отнюдь не воду. – Уже хорошо. Рабатчанам ничего не грозит, разве что плетка моя. Эх, пройтись бы с ней по дворам, поучить народишко, как над увечными издеваться…
Некоторым порка и в самом деле помогает, подумалось Добрыне. А некоторым – нет. Непросто людям по заветам предков жить, потому как чернобогово зло сильные ростки в нашем мире дало. Но плеткой охаживать местных – не дело; дело богатырское – людям примером служить, а не жизни учить.
Жизнь… Она вообще – штука сложная, как любил повторять подвыпивший Василий Казимирович. И в этом он был совершенно прав.
Уезжали богатыри затемно, когда деревня еще спала. Провожали гостей лишь боярин да конюх с подбитым глазом: недотепа похвалялся полученным от Добрыни златником, так его кто-то на ночь глядя подстерег, побил да обобрал. Воевода не собирался давать дураку второй монеты – пусть это ему наукой станет, однако в который раз убедился, что Рабаткино – деревня непростая и не столь благостная, как показалось вначале. Нечасто на Руси такие неприятные места встретишь.
Оседлав коней, богатыри сухо простились с провожатыми и неспешно двинулись в путь. На душе было неуютно и душно. Как раньше – в Великограде. Как еще раньше – в Ре́зан-граде. Что-то богатырю Добрыне свет-Никитичу везде тошно, похоже, судьбой ему писано, что лишь вольная дорога для него – дом родной.
– Как думаешь, быстро наших нагоним? – вяло поинтересовался Василий, как всегда, не жалующий долгого молчания.
Добрыня пожал плечами, зато кони обиженно и одновременно захрапели – мол, ты что же, в наших ноженьках резвых сомневаешься?
Выехав на знакомую дорогу, они не успели даже толком разогнаться, увидев впереди темную фигуру с узелком на плече. Ладу Добрыня узнал сразу – из всех женщин деревни она одна отличалась такой худобой. Услышав за спиной цокот копыт, девушка остановилась и поправила привязанный к палке узелок.
– Утро доброе, Ладушка, – поздоровался Добрыня, подъезжая поближе. – Куда путь держишь?
Девушка помялась, но потом глянула воеводе в лицо красными от слез глазами и решительно ответила:
– Ухожу я. Навсегда.
– А дом как же? – удивился Казимирович.
– Соседи пусть решают, – ответила последняя из Трухановичей и объяснила: – Они, кажется, слышали наш разговор вчера. Тихо же было, помните? Подслушали.
Василий в сердцах сплюнул.
– Что ж за деревня такая, будто не на Руси стоит! – повторил он недавние мыли Добрыни.
– Я не стала ждать, пока меня сожгут. Связала вот узелок – и прочь, куда глаза глядят. Может, в дальних краях от судьбы своей поганой избавлюсь.
Ладушка все сделала верно. Житья бы ей точно не дали, особенно после вчерашних ночных откровений, особенно в такой деревне, как Рабаткино. Хорошо, что не стала мешкать, припозднилась бы – народ бы завелся, а с толпой шутки плохи…
Решение пришло мгновенно, а Добрыня привык верить своему чутью. Он нагнулся в седле и протянул руку.
– Едем с нами, – сказал он твердо. – Мы в Алырское царство направляемся, по пути мимо Вадмерской заставы. Прямо возле нее городок стоит, там купец живет, Остап Топчан, мой друг давний да добрый. Семья большая, люди ласковые, приютят тебя, пока сама не решишь, как быть дальше.
Бурушко недовольно дернул ухом, потому как не привык на спине двоих возить. Лада же нерешительно смотрела то на богатырскую руку, то на дорогу.
– Слушай воеводу, он плохого не предложит, – поддержал побратима Василий. – Ты же вроде рукодельница умелая, жизнь наладишь, не пропадешь! А в дороге с нами все безопаснее, ноги не стопчешь да лихих людей избежишь.
– Поехали, – настойчиво повторил Никитич, и девушка сдалась.
Неловко вложила ладошку в руку Добрыни и едва слышно пискнула, когда богатырь одним махом вздернул ее ввысь, посадив перед собой в седло.
– Невесомая, да, – ответил коню богатырь. – Значит, и пойдем споро.
Василий не удержался и заметил:
– Кстати, почаще на Вадмерскую заставу заглядывай. Повар у них славный, южанин. Глазом моргнуть не успеешь, как откормят тебя там, знатной красавицей сделаешься!
Добрыня почувствовал, как напряглась в седле Ладушка, и, останавливая готового разболтаться балагура, велел:
– Пошли, Бурушко, давай, как любишь!
Базаний лес шумел желтеющими кронами и ронял листву на пыльную дорогу, по которой, оставляя позади деревню Рабаткино и ужас последних дней, помчались два коня с тремя всадниками…
Чужая сторона
Ряба покачивалась в торбе, довольная собой и напарником. Два дня назад они с Мышью очередной раз исполнили волю Тьмы и свое предназначение: урожай был хорош, на Ту-Сторону, в Чернобогов полон отправились пятьдесят две души. Надоевшее скоморошье представление окончено, личины сброшены… можно наслаждаться.
Почти сотню лет пара неразлучных демонов странствует по Славии. Бродит по окраинам Руси и, пользуясь наивными желаниями и мечтами бедняков-простолюдинов, одурачивает и убивает с помощью черной, вызывающей безумие волшбы. Ряба и Мышь не ведают усталости и не жаждут награды. Неутомимые в своем желании творить зло, выкашивают они поселение за поселением. У демонов нет иных желаний и потребностей, они работают – и, словно истинные мастера, получают от своего ремесла великое удовольствие. И всё же самое сладкое время для них – в пути, от одной цели к другой. Преданные слуги Тьмы выучились за годы странствий ценить пору, когда можно сбросить притворную личину и путешествовать во всей своей черноярской красе, распугивая по дороге всю эту мелкую лесную шушеру…