Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 33)
Солнце уже почти скрылось за лесом. Между стволами сгущалась темнота, а небо над вершинами деревьев залило алым.
Выйти к верховьям Лешачьего ручья – вот что задумал Терёшка. Так получалось длиннее, но он надеялся: если пойти по ручью, то, может быть, выйдет сбить погоню со следа. Да и не зря, видно, говорят, что нечисть побаивается текучей воды: там, на берегу, не полезла же отчего-то вештица в реку – и не справилась с Ветлинкой. Значит, не врут.
Они продрались через мелкий полуоблетевший березняк, который шумел за оврагом, и выбрались на поросшую папоротником поляну. За ней темнел густой ельник, а за ним уже и до ручья было рукой подать…
Да только их уже ждали.
Вештица парила в воздухе у опушки ельника. Оба уцелевших бебока, скаля зубы, жались к ее босым ногам, а рядом неподвижным истуканом застыл бедак. Крохотные, широко расставленные глазки мертвяка всё так же светились тускло-зеленым – и у Терёшки совсем не ко времени мелькнуло в голове: видать, и этого урода вештица подняла, вселив в его тело душу с Той-Стороны.
Он услышал, как охнула за спиной Миленка. И опять с удивлением понял: страха за себя в нем отчего-то нет. Совсем. Только за нее.
– Беги, – велел он через плечо девчонке, половчее перехватывая осиновый дрын. – К воде!
Как Терёшка и ждал, первыми вперед кинулись бебоки. Вслед за ними с места сдвинулась грузная туша бедака. Как и в прошлый раз, вештица не спешила пускать в ход волшбу: то ли хотела развлечься, решив, что беглецы так и так не уйдут и с ними можно поиграть, как кошке с мышками, то ли уверена была, что слуги справятся сами.
– Беги! – снова яростно прошипел Терёшка Миленке.
Он уже с отчаянием видел: бежать прикусившая до крови губу девчонка, чтоб ей пусто было, даже не думает – и его не бросит.
И тут над поляной раздался резкий птичий крик.
Большой серый гусь с широко раскинутыми крыльями, темные маховые перья которых окаймляла яркая снежная белизна, вынырнул из-за верхушек елей неожиданно – точно и вправду молнией упал с неба. Пронесся над прогалиной, едва не хлестнув крылом по морде отшатнувшегося анчипыря… и исчез в слепящей вспышке радужного пламени.
А когда пламя, полыхнувшее в трех шагах от беглецов, опало и погасло, Терёшка даже затряс головой, на какой-то шальной миг подумав, что или спит, или ему всё мерещится: рядом с ними стояла Ветлинка.
– Терёшечка, ягодка, держи!
Ловко брошенный Ветлинкой нож, который та первым делом торопливо выхватила из-за пазухи, парень поймал в полете за рукоять. Решив не удивляться больше никаким чудесам, он ощутил, как ладонь знакомо обдало теплом.
Камень в серебряной обоймице не просто светился – пылал неистовым синим огнем.
Отскочивших назад бебоков, которые, съежившись и прикрывая головы руками, пытались загородиться от слепящего света, просто разнесло на ошметки мертвой плоти и костей: по обоим, как плеть, хлестнул ярый лазурный луч. Вырвался он из середины лознякового щита берегини, который та успела переметнуть на руку.
А в следующее мгновение их – и беглецов, и ее саму – сшибло с ног и отшвырнуло в папоротники: вештица хрипло что-то выкрикнула, взмахнула рукой – и на лес, обступивший прогалину, обрушился порыв ветра. Черного, от которого застонали деревья.
Терёшка поднялся на колени первым – чтобы увидеть, как анчипыр плашмя заносит меч над Миленкой. Осиновый дрын, который он, падая, выронил, рука нашарила в папоротниках словно сама. Терёшка, вспомнив, как играл в волотовы городки, размахнулся и швырнул палку мертвяку точнехонько в висок.
От облезлой рогатой башки дрын отскочил, как от дубового пня, но мертвяка парень отвлек. Бедак развернулся к новому противнику, и Терёшка, подкатившись в кувырке нежити под ноги, полоснул его ножом по сухожилиям – под коленями. Наука дядьки Шумилы опять пригодилась.
Клинок, легко вошедший в гнилую плоть, сверкнул синим – и мертвяк тяжело пошатнулся. Но от удара огромнейшей ручищи Терёшка, поднимаясь на ноги, увернуться уже не успел. Острые когти полоснули по левому плечу, и парень, отлетев назад, крепко приложился правым боком и лопаткой о землю. Тут анчипыря из-за подрезанных сухожилий повело вбок, и он рухнул на левое колено.
Лучом, вылетевшим из щита Ветлинки, бедака наискось развалило до пояса. Хоть и был на сей раз этот луч узким и тонким: запас волшбы, накопленный в щите, почти иссяк. Потому и не отходят берегини далеко от реки. И не только из-за того, что их сила без текучей воды тает: для них самих долгое пребывание вдали от берега грозит небытием.
Ветер во второй раз пригнул к земле папоротники, в воздухе замельтешили вихри из опавшей листвы. Вештица, взмыв над прогалиной на высоту человеческого роста, стремительно заскользила к ним троим. Ее космы встали дыбом, она вновь величественно вскинула руки… и со вскриком заслонила ими лицо, так и не закончив заклятия.
Потому что над прогалиной снова разлился свет – теперь уже изумрудно-зеленый, живой – и на мгновение ослепил ведьму.
Недоплетенное заклятие ударило по самой вештице – с маху, откатом. Она покачнулась в воздухе – и рухнула наземь. Но на ноги поднялась сразу и заозиралась, не понимая, откуда появился волшебный свет. Нет, сдаваться тварь не собиралась. На искаженном злобой ощерившемся лице, в кривящихся чертах которого ничего человеческого уже не осталось, жутко горели бесцветные глаза.
Белый, как полотно, Терёшка глянул в ту же сторону, что и ведьма – и увидел Миленку, стоявшую посреди папоротников. Губы девчонки шевелились, тонкие руки сами собой двигались, будто вывязывая в воздухе узоры, а ладони наливались ясным свечением цвета весенней листвы. Сила, доставшаяся внучке и ученице знахарки Глафиры от бабки, никуда не делась: все эти три года она спала в крови и ждала своего часа. А та, что звала себя хозяйкой Миленки, на эту силу так и не смогла наложить лапу.
Вештица взвыла, когда высокий, уже по-осеннему побуревший папоротник, доходивший ей до бедер, вдруг вспыхнул ярко-зелеными искрами, точно из него вылетел рой светлячков, и цепко оплел ей ноги.
Выдраться из живых пут ведьме удалось, но еще несколько драгоценных мгновений она потеряла. И воздух со свистом рассек нож, который отчаянно метнул Терёшка.
Левая рука паренька висела плетью, его всего шатало, но прицелился он как надо. Окутанный синим свечением клинок вошел вештице точно в горло, под подбородок.
Столб призрачно-бледного пламени встал над прогалиной, взметнувшись выше верхушек елей. Взлетел к небу нечеловеческий, дикий вопль, от которого хотелось зажать уши – и стало тихо.
Демона, что вселился в вештицу, унесло на Ту-Сторону. А в папоротниках осталось лежать изломанное, иссохшее, залитое черной кровью тело в рваных лохмотьях. Как смятый ворох сброшенной одежды.
Терёшка наклонился над ним. Вытер о траву нож, в рукояти которого угасал синий камень. И, чувствуя, что колени у него подгибаются, а голова кружится и плывет, без сил осел наземь.
Рассвет над ельником вставал холодный, цвета разведенного малинового взвара. С мокрых хвойных лап капало, меж стволов стелился туман.
– Зимовье спалить надо. – Миленка шмыгнула носом и чихнула. – А то заведется еще там… всякое.
Из кусков коры и лоскутов дерюги, отхваченных ножом от ее рваного плаща, они смастерили за ночь что-то похожее на обувку. Босые ноги девчонки замерзли до синевы, а их еще ждала долгая дорога через лес.
– И пепел там, на прогалине, лучше бы закопать, – кивнула Ветлинка. – Поглубже.
На ее ноги Терёшка тоже старался не смотреть, но по другой причине: у него при этом загорались жарким пламенем и щеки и уши. Подол своей рубахи берегиня откромсала хорошо выше колена, чтобы перевязать «ягодке» распоротое едва не до кости плечо. И теперь остатки подола еле-еле прикрывали всё то, что должно быть скромно и стыдливо скрыто девичьей рубашкой.
Ночь они провели под старой елкой, укрывшей их с Миленкой от дождя. Берегиню дождь не смущал, напротив – придал сил. С Терёшкой Ветлинка и Миленка провозились почти полночи, хлопоча над его рукой, как две наседки. Спелись берегиня и внучка знахарки между собой так, словно век были подружками неразлейвода, и безжалостно взяли парня в оборот. Застращали: мол, с ранами от когтей мертвяка не шутят, от них и помереть запросто можно – если целителей не слушаться.
Прежде чем уйти, они сделали, что до́лжно. Последних крох волшбы в щите как раз хватило, чтобы обратить в золу то, что осталось от вештицы и ее слуг. Глядя на исчезающие в воздухе искры, Миленка рассказала, что в Моховом лесу ее хозяйка собиралась обосноваться надолго.
– Логово в Буевом ей ведь отчего бросить пришлось? Явился к ней кто-то – не человек это даже был, то ли бедак, то ли худ. И передал: мол, хозяин с Бугры-горы о тебе помнит, а старый должок скоро отработать придется, – объяснила девчонка. – Пора расплатиться, мол, с хозяином за то, что от Охотников уйти помог. Да, видно, гадине отрабатывать не больно-то хотелось, вот и сбежала сюда…
А Терёшке подумалось, что и про эту загадку надо непременно рассказать в Китеж-граде, там ее наверняка разгадают. Да и с поездкой теперь лучше не тянуть.
– Ну что – к дому отправимся? – Парень украдкой снова сжал рукоять отцовского ножа.
Васильковый камень погас, но всё равно Терёшке казалось: она – теплая. Будто живая.