Вера Камша – Битва за Лукоморье. Книга I (страница 30)
С духами из речных глубин, безмолвными и сильными, чья суть – сама сила текучей водной стихии, договариваться умеют все берегини. И могут, если придет нужда, призвать их себе на помощь.
Ветлинка тоже умела.
Долбленка бешено заплясала на волнах, но мальчишек каким-то чудом даже почти не обдало брызгами.
– На весло я сяду! – крикнул Терёшка в ухо Неждану, помогая ему залезть в лодку.
Брат, похоже, его даже не слышал – так громко у него стучали зубы. Кое-как забрался в лодку, оглянулся, всхлипнув, через плечо – и еще сильнее побелел, а в лодке тонко пискнул от ужаса Фролка. Терёшка тоже обернулся к берегу…
И увидел
Она появилась из зарослей, как тень. Скользила над землей, не касаясь ее босыми ногами, словно текла – высокая и тощая простоволосая женщина в рваном тряпье. Спутанные седые космы спускались до пояса, лицо было не просто бледным – меловым, а кисти голых по локоть рук и широкие ступни – почти черными, точно густо вымазанными засохшей кровью. И пальцы на руках и ногах у нее были длиннющие, каких у людей не бывает…
Всё, как рассказывают в страшных байках, тоже любому деревенскому мальцу знакомых с пеленок.
Вештица, залитая лунным светом, зависла над берегом, поднявшись в воздух аршина на два. Улыбнулась – и улыбка сделала ее неподвижное лицо таким жутким, что спину Терёшке продрало морозом.
Она повела перед собой рукой, бледные губы шевельнулись – и над берегом пронесся порыв ветра, пригнув к воде камыши.
Водяной столб, снова вскипавший у берега, опал и рассыпался бисером брызг. Жалобно вскрикнувшую Ветлинку отшвырнуло едва не на середину реки, а осиновку подхватило круто вспенившейся волной, закружило – и от берега отбросило.
Запрыгнуть в лодку Терёшка не успел.
Его тоже сбило с ног – и прокатило по мокрому песку, с головой окунув в воду. Кашляя и отплевываясь, он, полуоглушенный, приподнялся на мелководье, сам не соображая, что делает, выбрался на четвереньках на берег – и тут же ощутил подбородком холод железа.
Мертвяк-анчипыр, приставив к горлу тронутый ржавчиной меч, другой ручищей сгреб Терёшку за плечо, чуть не вывернув кость из сустава – и вздернул мальчишку на ноги, как котенка.
Вештица заскользила к пленнику.
– Набегался, дитятко? – насмешливо прошипел глухой надтреснутый голос, лишь отчасти напоминавший женский.
Когтистые ледяные пальцы почти ласково потрепали пленника по скуле, зрачки бесцветных глаз хищно сузились – и, сорвав с пояса Терёшки ножны с ножом, она торопливо забросила их в воду. Точно боясь обжечься.
А потом на голову Терёшки, над ухом, обрушился удар – и его накрыла темнота.
Терёшка застонал от боли в разламывающейся голове, с трудом разлепил веки и заморгал, приходя в себя.
Над ним нависала низкая двускатная кровля, подпертая толстыми бревнами-сохами с рогатыми развилинами наверху. По черным от застарелой копоти бревенчатым стенам и стропилам прыгали отблески очага. В полуземлянке пахло дымом и, остро и резко – жильем, которое не один год простояло заброшенным. И в придачу – липким душком падали.
Под собой Терёшка ощутил голые твердые доски лавки. Не застеленные ни тряпьем, ни шкурами, ни хотя бы наломанным в лесу лапником. А еще понял, что лежит на собственных руках, связанных за спиной. И стянуты запястья так, что ими толком не пошевелить.
На онемевших и затекших руках лежать было неудобно, и парень с трудом повернулся на бок. В полутьме ничего толком не разглядишь, но где он, Терёшка понял сразу, когда вспомнил, о чем толковал Ветлинке водяник с Лешачьего ручья. Двенадцать лет назад один из соседей Пахома, зверолов Бранята, срубил себе в лесу возле Долгого болота охотничью зимовьюшку. Четыре года спустя там его и нашли мертвым. После встречи с медведем-шатуном, которого он всё-таки сумел свалить: до зимовья Бранята кое-как добрался, да там и истек кровью от страшных ран. Сыновья охотника лесную полуземлянку забросили, и в селе стали ее считать местом нехорошим, отмеченным смертью до срока. Только мальчишки, которым сам худ не брат, хорохорясь друг перед другом своей храбростью, иногда на спор, вдвоем-втроем, решались здесь переночевать.
Однажды провел ночь в брошенном зимовье и Терёшка с двумя приятелями. До утра они протряслись без сна вот у этого самого очага, подбрасывая в огонь хворост и вздрагивая от каждого совиного крика за дверью, крепко заложенной поленом. Нет, ничего плохого с ними не случилось, зато дома, понятно, наплели они дружкам про эту ночь целый короб страхов.
Эх, да разве понимал он тогда, голова пустая, что такое «страшно»?
Вот сейчас Терёшке и вправду страшно. До того, что сохло во рту, а под сердцем и в животе всё морозом взялось. Это на поляне у костра и на берегу бояться оказалось некогда: надо было оборонять братишек…
Спаслись ли они? Или тоже угодили к нежити в лапы? Терёшка закрыл глаза…
Нет, видно, не врали слухи, поползшие в последние несколько лет по южному пограничью. Поговаривали, что и в Рогатых горах, и западнее, в Буевом и Базаньем лесах, снова подняла голову нечисть и нежить, о которой в этих краях не слыхали уже давным-давно. С тех самых пор, как разбил Великий Князь Радогор Годинович в битве на Колобуховом поле орды Кощея Поганого. Пошла молва и о мертвяках и костомахах, которые встают на заброшенных жальниках[21] из потревоженных кем-то могил. И о вунтерихах, крадущих по селам младенцев. И о лиходеях, опять объявившихся на границе с Алыром: говорили, что грабят проезжих в Алырском лесу и на Кулиговском тракте не только шайки разбойников-людей, но и бедаки – анчипыри и их подручные-шишко… В Горелых Ельниках таким слухам верить не хотели. Пока не стало ясно, что это – не только досужие россказни.
Обычные ведьмы-босорки селятся рядом с людьми, хоть и на отшибе. А вот вештицы к жилью человечьему из глухих чащоб выходят редко. Лишь тогда, когда выгоняет их из логова лютый голод. И едят они, чтобы его утолить и черной силой себя наполнить, сердца детей – хотя при случае не пощадят и взрослого.
Есть и старые сказки про совсем уж страшное: будто каждую осень демон, вселившийся в тело вештицы, должен платить дань Чернобогу. Принося ему в жертву человеческую душу.
Три года назад, как раз по осени, беда пришла в соседнее Овражье. Такого в округе отродясь не бывало: напала ночью на выселки за Овражьем нежить – только было там мертвяков под полтора десятка. И привела их с собой из Буева леса то ли вештица, то ли босорка-троедушница. С собой в лес мертвяки утащили двух девчонок, и больше живыми никто их не видел.
Одной из пропавших оказалась внучка старой знахарки Глафиры, не раз помогавшей хворым из Горелых Ельников. Бабка ее за два месяца перед тем ушла на Ту-Сторону, но память о себе в округе оставила добрую.
Из Цитадели Китежа в Овражье тогда прислали Охотника. Шайку нежити истребить ему удалось, но сама ведьма ускользнула, как гадюка из-под вил. Вроде и напал китежанин на след, и уверен был твердо, что не уйдет злодейка. Однако та словно в воду канула – не иначе как помощью Чернобоговой. Потом в Буевом лесу побывал один из китежских наставников, но и он не сумел логово ведьмы отыскать – вот и решил, что из здешних мест она убралась.
Терёшка невольно застонал. Не то ли самое лихо объявилось теперь у них в Моховом лесу?
Послышался плеск воды, зашлепали по земляному полу босые ноги – и над Терёшкой склонилась тень. Чьи-то неожиданно бережные, легкие пальцы ощупали и приподняли его голову – и прижали сочащуюся водой холодную тряпку к налившейся над левым ухом шишке.
– Потерпи. – Голос был высокий, девичий, но звучал хрипловато и сипло, словно у говорившей сильно саднило застуженное горло. – Больно?
Терёшка ожидал услышать что угодно – только не эти два слова. Но голос он узнал сразу.
А как открыл глаза, сразу узнал и лицо. В сенном сарае оно, вот так же склонившееся над ним, было зыбким, полупрозрачным, точно сотканным из колышущегося тумана, а сейчас обрело плоть.
Плоть – но не живые краски.
Кожа, как и у вештицы – мертвенно-белая. Очень коротко обрезанные растрепанные волосы – седые. Глаза – бесцветные, точно льдинки. Поверх заношенной холщовой рубахи наброшена какая-то рванина. Но на руках черных пятен нет, да и пальцы – пусть и тоненькие, худенькие, но обычные, человечьи, не вытянутые…
Шею девчонки сплошь покрывали синяки и багровые пятна свежих ожогов. А вокруг горла была трижды обмотана длинная нитка разноцветных, неожиданно ярких бус.
Встретившись взглядом с запавшими, измученными глазами, Терёшка вдруг разом поверил: сострадание и острая жалость, с которыми они на него смотрят – не притворство. И это – всё еще глаза человека. Такого же, как он сам. Не нечисти. Чужая злая воля не смогла убить в девчонке ни душу живую, ни память о жизни среди людей.
– Это ты? – выдохнул он, тоже хрипло и тихо.
– Вспомнил? На вот, попей. – Девчонка, поддержав его под плечи, помогла сесть, поднесла к пересохшим губам щербатый деревянный ковшик с водой – и, по-своему истолковав то, что пленник медлит к нему припасть, отхлебнула первой. – Ох, дурень рыжий, ну почему ты меня не послушался-то?
На «дурня рыжего» Терёшка, уже начавший догадываться, кто перед ним, даже не обиделся – столько было боли и горечи в этих словах, которые торопливо, полушепотом, выпалила девчонка.